Военврач Ольга проработала в медицине недолго — стал преподавать на кафедре мединститута в Киеве. Замуж она так и не вышла, посвятив свою жизнь воспитанию осиротевших во время войны племянников. Вера тоже осталась незамужней и вырастила Василия одна. Причем сын ее не знал, что был рожден от немецкого офицера, а потому Вера категорически отказалась от дальнейшего общения с людьми из прошлого. Лена ее понимала, наверное, как никто иной, потому что сама не быстро примирилась со своей совестью, которая нет-нет да колола тоненькой иглой, что ее счастье построено на предательстве родины.
Наверное, эта тонкая игла осталась в ней из-за слов Кости, брошенных зло пятьдесят лет назад в домике на Егерштрассе. Он забрал Лену от здания комендатуры, возле которой она ждала хоть каких-то новостей. После проверки документов ее отпустили, настоятельно порекомендовав уйти. Но она осталась сидеть на ступенях крыльца. И видимо, из комендатуры позвонили ее начальству. И наверное, Безгойрода был в добром настроении в тот день, потому что не сам приехал за ней, а разрешил Соболеву самому разобраться со «своей немкой».
Костя был в ярости. Даже губы казались бескровными, настолько белым было его лицо от еле сдерживаемых эмоций. Он силой увел ее прочь от комендатуры. Они оба были хорошо воспитаны, чтобы обсуждать что-то прилюдно, но едва оказались за дверями гостиной в доме на Егерштрассе, Костя дал волю эмоциям. Он кричал на нее так, что дрожали стекла в буфете. Его эмоции пугали до дрожи своим накалом, с которым прежде Лена никогда не встречалась.
Его ярость при известии, что она когда-то полюбила немца и стала его женой без росписи, была не такой бурной, как та, с которой он обрушился на нее в этот раз. Но ярость была перемешана со страхом за нее, как поняла Лена спустя некоторое время. Оставив свой чемодан с делом из арбайтсамта в вагоне поезда, она теряла последнюю возможность доказать свою личность без каких-либо сложностей. А обратив на себя внимание патруля при аресте Рихарда, автоматически попадала под новые подозрения Безгойроды, который вряд ли оставил бы это дело просто так.
— Ты же решила уехать! Ты была в вагоне! Какого же черта, Лена?! Какого черта?! — бушевал Соболев, возвышаясь над ней, тихой и какой-то растерянной, а потом и вовсе ушел, хлопнув дверью так, что едва не сорвал с петель.
Лена же так и не проронила ни слова в свое оправдание. Потому что понимала, никакие слова не помогут ему принять и понять ее поступок.
