— Сейчас станет легче, — легонько сжал здоровое плечо полковник своими неприятно холодными пальцами. — Немного отдохните и уходите отсюда, слышите? Не в Берлин. Туда сейчас дороги нет — русские стремятся замкнуть кольцо вокруг столицы, и скоро они это сделают. Уходите к себе, в Тюрингию. Я слышал, там уже янки. Я думаю, они будут куда добрее к нам, чем русские, а их плен принесет хотя бы надежду на будущее. У русских нас это не ждет. «Око за око», как говорится в Библии. И так и будет.
Мы убивали их пленных — живым ломали им руки и ноги, отрезали носы и причинные органы, выкалывали глаза. Нет, не смотрите на меня так… Я лишь наблюдал это все со стороны, но… Это все на мне. Как и смерти тех несчастных раненых русских в моем госпитале под Ржевом. Я должен лечить людей и спасать жизни, а вместо этого я подписывал бумаги о том, чтобы разместить всех раненых в разваленном сарае без крыши и урезать им пайку до минимума. Знаете зачем? Чтобы они поскорее умерли, и мне не пришлось бы излишне хлопотать из-за них.
И мне казалось тогда, что я совершаю настоящую милость. Я ведь не убиваю их сразу. Просто естественный отбор и только. Так как думаете, что сделают русские с этими пленными после всего этого? Я не знаю, что были ли эти несчастные на Востоке и что они делали там, но для русских мы все одинаковы. И я готов встретить возмездие за все и разделить с ними их будущую участь. Все равно мне не к кому уходить сейчас.
Вся моя семья — мать, жена и три дочери — погибли под бомбами томми и янки в Гамбурге.
— Я мог бы остаться с вами и помочь, когда здесь будет Красная армия, — предложил Рихард. — Мог бы сделать хоть что-то…
— Уже поздно, господин майор, делать что-то, — устало усмехнулся полковник. — Я пробыл на Востоке всю кампанию вплоть до сорок четвертого. Вы — всего несколько месяцев. Моя вина больше вашей, мне и принимать воздаяние. Кроме того, вы сейчас даже стрелять толком не сможете.
Только зря погибнете. И тем более… Вам есть к кому возвращаться? Вас кто-то ждет? Родители? Возлюбленная?
— Моя… — столько времени прошло, а горло до сих пор перехватывает при мысли о смерти Лены. Это случилось и сейчас, потому пришлось откашляться прежде, чем продолжить. — Моя любимая погибла в сорок третьем. Осталась только мать. Она серьезно больна, у нее опухоль…
— Значит, идите и будьте с ней, когда все пойдет прахом.
