На перекрестке больших дорог

– Боже мой! – шептала она… – Какой он красивый! И… как он похож на него, – добавила она дрожащим голосом."

"Так оно и было: у белокурого маленького Мишеля уже сейчас ясно просматривались черты его отца. Круглые розовые щеки, на которые отбрасывали тень длинные, загнутые ресницы, были воплощением детской нежности, но в маленьком носике появилась гордость, а плотно сжатые губы превратились в волевую складку.

Сердце Катрин таяло от умиления, но она не осмелилась притронуться к мальчику. У него был вид спящего ангелочка, и она боялась разбудить его.

Готье, с гордым видом смотревший на ребенка, заметил это.

– Вы можете целовать его, – сказал он, улыбаясь. – Когда он спит, даже гром не в состоянии его разбудить.

Она нагнулась и поцеловала его в лоб. Мишель действительно не проснулся, но рот расплылся в улыбке.

– Мой маленький, – шептала Катрин ласково, – мой малыш!

Она осталась бы здесь до самого утра, стоя на коленях перед своим спящим сыном, но в соседней комнате раздался хриплый кашель.

Подскочившая Донасьена поспешила в комнату и исчезла в темноте.

– Видимо, проснулась госпожа Изабелла, – сказал Готье.

– Я иду к ней, – ответила Катрин.

До нее дошли тревожные звуки частого дыхания, прерываемые приступами сухого кашля и хриплого присвиста. Она быстро побежала в маленькую комнату, похожую на бедную монашью келью. На кровати, стоявшей в углу, лежала очень похудевшая Изабелла де Монсальви. Над ней нагнулась Донасьена, пытаясь напоить ее теплым чаем, настоянным на травах, который она взяла со стоявшей рядом жаровни.

Но старая женщина задыхалась и не могла сделать ни одного глотка. Катрин склонилась к ее изголовью. Как же она постарела и похудела со времени ее отъезда, какой она казалась хрупкой! Ее тело как бы стало невесомым, лишь сухой рот, жадно хватавший воздух, да увеличившиеся глаза выделялись на этом бескровном лице.

Донасьена разочарованно повернулась, чтобы поставить на место чашку с напитком, и увидела Катрин. Ее усталые глаза заблестели от радости и слез.

– Госпожа Катрин, – бормотала она. – Слава господу! Вы вовремя приехали.

Катрин прижала палец к губам, но старая женщина грустно покачала головой.

– Мы можем говорить. Она не слышит. У нее такой жар, что разговаривает она только в бреду.

Несколько несвязных слов слетело с пергаментных губ больной, и среди них потрясенная Катрин разобрала свое имя и имя Арно. Приступ кашля, от которого только что содрогалось тело старой женщины, понемногу утих.