Ласково поворачивает меня спиной, прижимает к себе и продолжает намыливать живот, бедра, умелые пальцы моют у меня между ног – х-м-м – и мой зад. Ах, это так приятно и так интимно. Потом снова поворачивает лицом к себе.
– Вот, – говорит он спокойно, вручая мне жидкое мыло. – Смой с меня остатки помады.
Я испуганно таращу глаза. Он пристально смотрит на меня, мокрый и прекрасный, а в его замечательных ярко-серых глазах не читается ничего.
– Только, пожалуйста, не отходи далеко от линии, – просит он.
– Хорошо, – бормочу я, пытаясь постичь огромное значение того, о чем он меня попросил, – прикасаться к нему по краям запретной зоны.
Я выдавливаю на ладонь немного жидкого мыла, тру руки, чтобы образовалась пена, кладу их ему на плечи и осторожно смываю пятна красной помады. Он затих и закрыл глаза, лицо бесстрастное, но дышит учащенно, и я знаю, что это страх, а не похоть. Поэтому я стараюсь быстрее закончить эту пытку.
Дрожащими пальцами я тщательно намыливаю и смываю линию на боках грудной клетки; он судорожно сглатывает, на челюсти желваки от стиснутых зубов.
Ох! У меня сжимается сердце и растет комок в горле. Нет, нет, только бы не заплакать!
Я останавливаюсь, подливаю в ладонь мыла и чувствую, что он немного расслабился. Я не могу поднять на него глаза. Мне невыносимо видеть его боль, невыносимо. Теперь моя очередь сглатывать.
– Нормально? – спрашиваю я, и в моем голосе слышится дрожь.
– Да, – шепчет он хриплым от страха голосом.
Я нежно кладу руки по обе стороны его грудной клетки, и он снова застывает.
Это невыносимо. Я потрясена его доверием ко мне – потрясена его страхом, тем злом, которое было причинено этому прекрасному, падшему, испорченному человеку.
Слезы набухают на моих глазах, текут по лицу и смешиваются с водой из душа. Кристиан! Кто же сделал тебе такое?
Его диафрагма быстро движется в такт дыханию, тело окаменело, напряжение исходит от него волнами, когда мои руки ползут вдоль линии, смывая ее.
Да если бы я могла смыть и его боль, я бы смыла, я бы сделала что угодно… И сейчас мне ужасно хочется поцеловать каждый шрам, который я вижу, убрать поцелуями все ужасные годы. Но я знаю, что не могу этого сделать, и по моим щекам льются непрошеные слезы.
– Пожалуйста, не плачь, – уговаривает он меня и крепко обнимает. – Пожалуйста, не плачь из-за меня.
И тут я разражаюсь бурными рыданиями, уткнувшись лицом в его шею.
