– Она и не упрекала его за прошлое, но не хотела видеть до тех пор, пока не почувствует себя получше и не придет в себя. – Просто я сейчас не готова к встрече с ним.
– Хорошо. – Он надел теплую куртку и тяжелые ботинки, положил в карман компас.
Она посмотрела в туманную мглу за окном:
– Это не опасно? Ты не заблудишься?
– Только не здесь. – Он покачал головой. От хижины до поселка он наверняка мог пройти с завязанными глазами.
– Будь осторожен, – сказала Шина.
Кэл открыл небольшую аптечку, в которой находились разного рода пузырьки и склянки.
– Это от ссадин – зелье старой Кэридвэн, и это именно то, что сейчас тебе необходимо, – сказал он, – надо обработать все тело, так будет лучше.
– А что, могут появиться синяки?
– Они уже появились.
– У тебя зеркало есть?
Он вручил ей зеркальце для бритья, вынув его из ящика, откуда ранее извлек компас. Один глаз опух, подбородок был ободран.
– Думаю, мне повезло, что передние зубы остались целы. А на коже все зарастет.
Он рассмеялся и зажег керосиновую лампу, она излучала бледно-золотистый свет и тепло.
На улице еще не стемнело, и слегка испуганно девушка спросила:
– Ты ведь, я надеюсь, ненадолго? – Перспектива сидеть здесь в полном одиночестве и темноте ей совсем не улыбалась.
– Примерно час, – ответил он.
– Ты принесешь мне что-нибудь из вещей?
– Конечно.
Шина закрыла за ним дверь.
Если их не предупредить, они начнут ее искать, идти сюда одной было глупо. А она пошла и узнала о Робе и Клер – узнала правду и поняла, что счастье – в неведении.
Она взяла чайник, вылила его содержимое в ванночку и стала приводить себя в порядок. На ее теле было столько царапин, что большая часть времени ушла на стоны и крики, хотя разговор с Кэлом ни на минуту не выходил у нее из головы.
Элейн ничего не подозревала о связи младшего сына и Клер. У Кэла наверняка были друзья, коллеги, но она никогда их не видела, а потому задавалась вопросом, была ли она первой, с кем он заговорил на эту тему.
Она без спросу вмешалась в его личную жизнь, и, возможно, Кэл решил, что лучшего наказания, чем крушение собственных иллюзий, быть не может.
Но если он хотел наказать ее, то почему в столь щадящей форме? То, что он знал, могло смять ее, как лист бумаги.
Она открыла заживляющую (по словам Кэла) мазь и фыркнула, вдохнув острый и неприятный запах. Делать нечего – к тому моменту, как Шина закончила обрабатывать свои раны, она не только ужасно выглядела, но и пахло от нее неприятно.
