Онлайн-библиотека книг
Прекрасные лошади из лейб-конюшни нетерпеливо переступали тонкими ногами, на лаковой алой дуге позвякивали серебряные колокольцы.
Больную уложили в сани.
— Укутать плотнее! Подушки — сюда. Где грелка? — распоряжался доктор. — В ноги, в ноги!
— Нет, нет, — сказала великая княгиня, когда он стал усаживаться рядом. — Простите, милый друг, но я должна быть одна.
Он сердито ответил:
— Вот уж это ни за что! Я вас, голубушка, ни на минуту не оставлю. И мы договорились: только до набережной и сразу назад… Эй, езжай без тряски!
Тронулись.
Губы шевелились.
Он придвинулся, разобрал:
— Катя, Катенька, Катя…
Врач просунул пальцы в рукав ее шубы — потрогать пульс.
— Знаете, я всю жизнь, много лет, горевала по Саше, Ане, Маше, Лизе, моим дорогим дочерям, умершим так рано.
— Вернется? Куда вернется? — спросил Добрынин.
Не услышала.
Ехали вдоль Екатерининского канала, потом по Конюшенному, а больная всё молчала, глаз не открывала.
Добрынин держал ее запястье. Жилка билась медленно, как бывает при обмороке. Еще день, много два, потом агония, думал Аристид Петрович и перчаткой смахивал слезы.
Вот и Дворцовая набережная. Остался короткий проезд до моста — и назад.
Слева желтел фасад Зимнего, справа серебрился простор Невы.
— Я скажу им: «Во-первых, там очень красиво во все времена года, и особенно зимой», — произнес раздумчивый голос.
— Что? — повернул голову врач. — Кому скажете?
Великая княгиня смотрела затуманенными голубыми глазами на реку. Она была во власти какого-то видения. Кажется, полубредила. Но вопрос услышала.
— Им. Тем, кто сомневается, рождаться или нет. А во-вторых, скажу, там столько всего нужно сделать… Будет трудно, но оно того стоит.
Добрынин придвинулся вплотную — не скажет ли что-нибудь еще.
Нет, не сказала."
