На стороне бога

Это было не в Душанбе? — спросил Дронго у Буянова.

— Почему в Душанбе? — вдруг уточнила вздрогнувшая Толдина.

— Я не у вас спрашиваю, — строго оборвал ее Дронго, — вы ведь не хотите мне помогать.

— Трагедия случилась во время съемок в Киргизии, — сказала Толдина. — Тогда и погибли двое людей. Она все видела… Это было ужасно… Просто ужасно.

Люди иногда бывают как звери.

— Не знаю. Кажется, в девяносто втором. Господи, ну о чем мы сейчас говорим?! Разве все это так важно? Разве все это интересно? Кати уже нет на свете, а вы говорите о каких-то глупостях.

Вам мало ее смерти, вам еще нужно ее опозорить. Как все это гадко! Господи, как гадко и страшно! — Она разрыдалась.

— Уйдите, — попросил Буянов. — Вы же видите, в каком она состоянии!

Дронго вышел из комнаты. Приблизился к лестнице и заглянул в комнату, где лежал Гасан. Повар беспокойно спал, ворочаясь во сне. В углу комнаты сидел художник, который что-то рисовал. Рядом стояла его жена. Дронго невольно залюбовался Людмилой. Она была высокого роста, стройная и красивая, ее длинная тень падала на стену, вырастая до потолка.

При одной горевшей свече в этой картине было нечто библейское. Он подумал, что Отари прав, рисуя именно при подобном свете и в такую ночь.

— Как наш больной? — спросил Дронго.

— Спит, — ответил художник. — Мне кажется, что ему плохо. Он может прийти в себя, и тогда боль снова напомнит о себе. Нани иногда заходит к нам, но у нее нет никаких лекарств.

Из соседней комнаты донеслись сдавленные рыдания Толдиной.

— Что там случилось? — спросил Отари.

— Это, кажется, я довел ее своими расспросами, — мрачно сознался Дронго. — Мне пришлось задать ей некоторые вопросы.

— Я понимаю, — сказал Отари. — Вы хотите найти истину.

— Кстати, насчет истины, — вспомнил Дронго, подвигая к себе стул. — Я случайно слышал, как вы разговаривали со своим другом. Он советовал вам ничего не рассказывать. Говорил, что это совсем не обязательно, а вы убеждали его, что не можете молчать.

— Вы слышали наш разговор, — понял художник.

— Извините, но я случайно услышал. Вы можете сказать, о чем шла речь?

— Могу, конечно, — взглянул на супругу Отари. Она сжала ему руку. — Я ведь не всегда был художником. Я служил в наших пограничных частях. Но когда в Грузии началась гражданская война и мне предложили сделать выбор, я отказался.

Я не мог стрелять в других грузин только потому, что одни из них любят Гамсахурдиа, а другие хотят сражаться за Шеварднадзе.