На волоске

Я жадно пила чуть тепловатую воду и смотрела на деревья. Не осина и не дуб. Никаких тебе берез.

Сон меня просто обволок, словно теплое, пушистое одеяло. Пружинящие корни дерева, на которые я уложила мешок с тряпками, не разбирая, кому еще нужна подушка, идеально поддерживали голову. Мне снилось лето и бабушка. Свежая, ещё теплая сметана, льющаяся по желобку сепаратора. В деревне сливки все называли сметаной, и я, разменяв седьмой десяток, так и называла сливки. Сметана.

— Мали, - голос Лафата звучал всегда размеренно и спокойно, но сейчас я чуть не подпрыгнула, когда сквозь сон услышала его.

— Да, ложись здесь, я уступила ему свое место, и он не стал противиться.

— Сядь у того дерева, где лежат сумки, он указал место, где сидел сам. Было тихо и темно, а самое главное – было прохладно. От земли будто шел свежий воздух. Тело, несмотря на долгий бег и неудобную постель, было послушным, отдохнувшим. Видимо свежий воздух и прохлада, которую давала земля сделали свое дело.

— Когда мне разбудить тебя? – осторожно спросила я.

— Подними голову. Видишь, луны сейчас возле высокого дерева?

— Да, - ответила я, рассматривая абрис веток на фоне лун. Шикарная картина.

— Когда они дойдут до куста с птицей на ветке, разбуди меня.

— Какая птица? Где она? – я вертела головой во все стороны, но не находила птицу.

— Посмотри на свое правое плечо и подними глаза, не поднимая головы, - уже сонным голосом ответил он.

Я сделала, как он велел, и увидела ее. Птицу!

Жаль, невозможно было разобрать ее окрас, так как рассвет сейчас боролся с лунами, старательно размывая их, делая все более прозрачными, но очертания их еще долго оставались на небе.

А вдруг птица улетит? Я улыбнулась своим мыслям, которые, как ни странно, не касались побега, моего страха за себя и девочек. Ну и пусть. Я запомнила эту ветку, и теперь знаю, когда будить Лафата.

В жизни моей было столько потерь и обид, столько незаслуженной боли и предательства, что все эти приключения можно было считать продолжением того, прошлого бытия.

Птица, скорее всего, спала, потому что ее абрис совершенно не менял положения, и я уже запереживала – жива ли она, да и вообще, птица ли это.