Как-то стало немного смешно. Михаил хохотнул. Захотелось хохотнуть еще раз, Михаил пытался сдержаться, но это было выше его сил, сначала прорвался короткий смех, за ним еще один, и вот он уже ржет как лошадь, и сквозь слезы видит таких же ржущих товарищей, которых ломает и катает по земле ураганными приступами прямо-таки гомерического хохота. А сержант-зараза стоит где-то высоко наверху и вещает что-то об целительной силе смеха, что это они ржут не над собой, а над своим страхом, и так же и дальше они должны просто угорать над своим страхом, потому что баранам страх неведом, все, что они могут — это переть напролом и сносить любую преграду, стоящую на пути — будь то новые ворота или враг — без разницы, результат будет одни — все будет разломано и затоптано, потому что ""Вы — бараны"" — ""Не слышу!"" — ""Мы — бараны!!!"" — ""НЕ СЛЫШУ!!!"" — ""МЫ — БАРАНЫ!!!"".
Михаил тогда очень хорошо запомнил это ощущение эйфории от своей тупости и способности все проломить, в последующем было достаточно сказать ""Я — БАРАН!!!"" — и нейтралка пролеталась на одном дыхании.
Уже через полгода слово ""баран"" утратило свой отрицательный оттенок, а кто пытался использовать его в качестве ругательства, потом две недели отсвечивал долго заживающими фингалами — разбирательств не устраивали, сразу давали в глаз — и не только сами Бараны, но и другие воины, что сражались с ними плечом к плечу."
"Но сейчас, после еще пары дней, проведенных в учебных атаках, их наконец-то отправляли на фронт.
За пять недель, проведенных сначала в учебке, потом в части, Михаил уже несколько раз менял свое отношение к предстоящим боям — от ""скорее бы"" до ""черт как страшно-то"" — и обратно. И вот, наконец, начинались боевые будни. И, хотя, как им и говорили, по-началу они заняли окопы на второстепенном участке фронта и на второй линии обороны, было до чертиков страшно. Какие-то неизвестные люди сыпали снаряды, бомбы, мины, свистели вокруг пулями.
И было непонятно — чего они к нему прицепились, что им от него надо, ведь они даже незнакомы. Вот это-то и было страшно — неизвестно кто, хочет его убить неизвестно за что. И это постоянное чувство опасности, ощущение, что тебя могут убить в любой момент, как-то сближало с текущим моментом. Каждый изгиб окопа, каждая песчинка в бруствере виделись какими-то милыми и родными вещами.
