Начбез и его Бес

Милана задышала тяжело, надсадно, хрипло – будто бежала долго-долго. Хотелось плакать, но слезы почему-то не текли. Как будто внутри все пересохло. И она смотрела сухими глазами на горку мелких белых клочков бумаги.

Ей никто никогда ни в чем не отказывал. Она, Милана Балашова, всегда получала то, что хотела. А теперь… теперь…

Это было ошибкой.

Как это может быть?! Как ее любовь может быть ошибкой?! Милана не могла этого понять, и ей хотелось кричать, выть, швырять о пол и стены вещи. Раньше она себе такое позволяла.

Но теперь она внезапно поняла, что это ей ничем не поможет. Можно было перебить всю посуду в той квартире, где они встречались с Маратом – хотя, может, там и не было никакой посуды, в той квартире – кроме двух бумажных стаканчиков с кофе. Можно было орать до хрипоты. Можно было жахнуть о стену свой телефон. Что угодно можно было делать – хоть самой на пол упасть и биться в падучей. Что бы Милана ни сделала – это не изменило бы его решения.

И эта полная безнадежность собственного положения, невозможность ничего изменить, неспособность получить страстно желаемое – сейчас просто парализовала Милану.

Она долго стояла у стола, глядя на гору белых клочков бумаги. За окном догорал закат.

Милана не знала, сколько так простояла. Но за это время она, кажется, повзрослела сразу на несколько лет. И еще поняла одну простую вещь. Отчаяние порождает безумно смелые поступки. Или просто – безумные.

***

Все прошло. Все забыто. Ситуация урегулирована. Прошла неделя после разговора Марата с Миланой.

Неделя, которую Марат провел как окруженный охотниками, загнанный в ловушку зверь. Он чутко прислушивается, принюхивается, постоянно поворачивается в разные стороны.

Так и Марат. Он всю эту неделю провел в колоссальном напряжении. Даже Зиля заметила, но когда спросила, в чем дело, Марат коротко ответил: «Работа. Много». Он и в самом деле в эту неделю много проводил времени в офисе. Задерживался допоздна. Этому было несколько причин.

Во-первых, Марату казалось, что отсюда он как-то лучше контролирует ситуацию.

По крайней мере, пытается контролировать. Здесь он ближе к Антону Балашову. А значит, опосредованно – к его дочери.

Во-вторых, Марат не мог находиться дома. Не мог смотреть в глаза Зиле. Его не оставляло совершенно иррациональное чувство, что она все знает. Хотя – ну откуда? Как?! Но… Но он не мог заставить себя касаться ее. Точнее, заставлял, но именно заставлял, касался через силу. Марату казалось, что он пачкает все – Танзилю, детей.