Над законом

Бросив быстрый взгляд на соседку, он едва не впал в полубессознательное состояние вторично – в рассеянном свете фар было отчетливо видно, что та улыбается, жадно наблюдая за тем, как убивают ее напарника. Туда же смотрели и те трое, что стояли у машины.

Все они стояли у передней части автомобиля, в то время как Борисыч, вылезший из задней дверцы, так возле нее и остался. Ему показалось, что у него есть один-единственный шанс. Стоять здесь означало дождаться неминуемой смерти, и Борисыч решил рискнуть.

Он резко присел и метнулся под прикрытие заднего борта, а уже оттуда, не чуя под собой ног, пулей метнулся через дорогу в лес. Ему удалось проделать это быстро и бесшумно, и он исчез в темноте прежде, чем автоматчики успели среагировать; но спасительная темнота подвела, и в лес он вломился с треском и хрустом, как стадо ошалевших от ужаса лосей, за которыми гонятся волки. На этот треск и хруст отозвались автоматы, вокруг засвистело и защелкало, но не задело, и он уже решил было, что пронесло, но тут с маху налетел левым плечом на невидимое впотьмах дерево, и его отбросило назад и в сторону, как раз под пулю, которая раскаленным шилом воткнулась в другое плечо. "

"– Уй-й-й-а, с-с-с... – тихонечко взвыл Борисыч, кое-как выровнял бег и бросился, поминутно оступаясь и падая, через лес, крюком забирая влево, чтобы обойти Старое болото и берегом его выйти на тропинку, ведущую к кордону.

Вслед ему выстрелили еще несколько раз и перестали.

Не то поняли, что это уже бесполезно, не то просто боялись, что на выстрелы явится кто-нибудь из местных пограничников. Что бы ни говорили эти умники, Борисыч твердо знал, что до латышской границы еще пять с гаком верст, а значит, то, что только что случилось обыкновенный разбой, и обнаруживать себя латышам не резон. На это только он сейчас и надеялся, на это лишь рассчитывал.

Постреляют, плюнут, заберут, что надо, да и подадутся восвояси.

Но баба, баба-то какова, а? Ведь это она, сука такая, их навела! И сказать-то про это некому, не местная ведь она, а из самой, вроде бы, Москвы.

Ах ты, мразь подколодная! За мою доброту, за мою работу ты мне пулю? Так-то у вас в Москве с людьми расплачиваются?

'Господи ты боже мой, – думал Борисыч, зажимая ладонью рану в плече и чувствуя, как вместе с кровью уходят силы, – страх-то какой, господи! Вот не думал, не гадал, что, такое приключится! Да чтобы я еще хоть раз!..