— Я… я не знаю точно, милорд. Много. Слишком много для стражи миледи. Они… они были хорошо вооружены и знали, куда идут.
Стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Знали, куда идут… Значит, кто-то предал нас, но кто? Кто-то из приближенных Надэи? Но с ней была лишь танита Солейн, которая преданно служила ей не один год. Неужели она…
— Стража? Где стража?! Почему они не защитили ее?!"
"— Они… они сражались, милорд. Но их убили. Всех до единого.
Закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций. Боль, гнев, страх… все смешалось в один клубок.
— Созвать всех! — рявкнул так, что самому стало страшно. — Всех, кто может держать оружие! Мы едем в Вимаро.
— Нет! — тут же вскинулась девушка и заспешила на перерез. — Она не в Вимаро! Я слышала, как солдаты говорили, что ее везут в храм святого Филантия и будут держать под стражей да суда.
— До какого еще суда?!
Но я уже успел догадаться об ответе, прежде чем эти слова слетели с губ. Конечно, я должен был это предвидеть, зная намерения Сан-Раду. Эти люди так просто не успокоятся в своей жажде наживы.
— Колдовство, — тихо произнесла Тати. — Глава рода де Сан-Раду обвинил миледи в колдовстве и иномирности. О, боги! Они хотят сжечь ее на костре! Сжечь заживо!
Я пришла в себя в тесной, душной темнице, где не было ни единого окна. Только тусклый, жалкий лучик света пробивался сквозь небольшое окошко в двери, словно робкая надежда. Этот слабый свет позволял хоть немного осмотреться и попытаться понять, где я нахожусь и как сюда попала.
Стены, сложенные из грубого камня, казались влажными на ощупь, а воздух пах сыростью и затхлостью.
Этот запах въедался в легкие, вызывая тошноту. Я попыталась сесть, но резкая боль пронзила висок, заставив меня застонать. Кажется, меня чем-то ударили.
Память, словно старый, запыленный механизм, скрипела и оживала под напором реальности. Обрывки, словно осколки разбитого зеркала, складывались в мучительную картину. Вимаро… потом вспышка: ночь, пропитанная запахом крови и страха. Лязг оружия, режущий тишину, и… обвинения.
Слова, брошенные в лицо, словно камни, больно ранили даже сейчас, в этом полузабытьи.
Сколько я пробыла в одиночестве, я не знаю. С каждой прожитой минутой мне казалось, будто они складывались в года. За все это время лишь однажды ко мне пришел старец. Просунул в окошко свернутую одежду, небольшой кусок черного хлеба и миску с водой. И вот сейчас я вижу его фигуру, замершую в дверном проеме.
— Пора, миледи, — произнес он тихим голосом.
