Надсада

Официально вроде бы и запрещенный, но повсеместно применяющийся. Власьев его избегал, а вот новый директор, зять Степана Виктор Курицин, – внедрил с размахом.

– План гонит, – сказали ему мужики, когда впервые увидел, как летят лесины сверху горы, сметая на своем пути все живое и неживое.

Миша щелкал фотоаппаратом, снимая то калеченый обрубок сосны, то вывороченные корневища кедрины, то общий вид склона горы.

– Фотография, Степан Афанасьевич, несет свою собственную информацию, – говорил он между делом. – Да и на слово редактор мне может не поверить.

К тому же это уже история. История отношения к природе, к лесу, к национальным богатствам.

– Снимай, сынок, снимай. Может, польза будет. Для того и мы с тобой здесь. Я, гляжу, на другие участки и не стоит идти – везде картина одинаковая. А вот к моему зимовью давай сходим – до него уж рукой подать.

До беловского зимовья было не более двух километров – значит, заготовки продвигаются быстрее, чем Степан думал. Так к середине лета или чуть позже доберутся и до его участка, и тогда – прощай, тайга.

Не ходить ему более шишковать в места, смолоду излюбленные.

Избушка была еще ладная, вокруг все приспособления для обработки шишки: мельница, да не одна, сайбы, площадка для откидывания ореха. Здесь же небольшой амбар.

Развели костерок. Пили чай, ели сало, отваренное мясо.

– Ну а после приходилось ли тебе встречаться с… девицей? – спросил не без улыбки Степан.

– Н-нет, – покраснел Миша. – Зачем? Я ее вычеркнул из своей жизни.

– И – правильно, сынок.

Ежели не складыватся с самого начала, то и нечего огород городить. Хотя быват и наоборот. У меня с бабкой моей Татьяной сразу сложилось, а вот прожили мы чужими друг дружке. У брата моего Данилы не сложилось – война помешала. Нашел он свою зазнобу через тридцать с лишком лет, теперь живут – можно только позавидовать. Твое еще к тебе придет.

– А я и не печалюсь. Поначалу, правда, мучился. Теперь – нет. Теперь я делом хочу заниматься, книгу хочу написать о наших краях, о наших лесах, о наших людях, о нашей удивительной истории.

– И – напишешь. Нутро, чую, у тебя здоровое, правильное. Не сойдешь со своей дороги. Носы-то еще всем утрешь. И девице той…

– Я, Степан Афанасьевич, без обиды живу на свете. Никого не осуждаю: если она не захотела со мной быть, то, значит, не любила. Без любви же она мне не нужна. Так что и жалеть не о чем.

– Добро, – произнес Степан свое излюбленное слово. И к чему произнес – о том не сказал бы и он сам.