Надсада

Владимир Белов жил в самом себе. Он не перестал меньше работать, не изменил своего отношения к окружающим – подручным, близким, жене. Он так же вставал раньше всех и успевал побывать везде, где требовался его догляд, его личное участие. Умом, внутренним зрением охватывал все, что было нужно, и корабль его бизнеса по-прежнему шел в заданном направлении.

Но что-то в нем менялось, где появилось нечто, без чего уже не мог жить.

Людмила… Большое и сложное к ней чувство, с которым ложился и с которым вставал утром, торопясь по привычным делам.

Не упускал из поля своего зрения и происходящие, в связи с приходом нового мэра, перемены в районе. Встречал взглядом и оценивал каждого нового человека, которого приводил Витька Курицин.

Он знал наверняка, что тот объявил ему войну. Войну до победного конца, и хотел быть готовым к ней во всем.

Не пропустил и того момента, когда надо было вдвойне, а может быть, и вдесятеро быть начеку, чтобы не стать заложником амбиций своего старого приятеля.

Время от времени на его губах появлялась характерная беловская усмешка – появлялась и пропадала.

Белов заказал несколько копий тех самых фотографий, где Курицин запечатлен в самом что ни на есть непотребном виде. Заказал и оставил там, где они будут спокойно полеживать до нужного момента. На всякий случай.

Просмотрел документы по прежней деятельности Курицина и самые необходимые так же растиражировал и заложил до поры до времени в нужные места, дабы в самый срок они сработали, как мины замедленного действия.

Его чувство к Людмиле Вальц не было влюбленностью юного, ослепленного красотой женщины, отрока. Он не потерял головы и не собирался бросить к ногам любимой весь мир. Но он и не мог не понимать, что без нее ему незачем жить на свете.

И еще одно чувство – чувство ниоткуда берущейся и исчезающей в никуда тревоги – беспокоило Белова, отчего он, может быть, чаще, чем требовалось, звонил Людмиле в Петербург и, услышав ее спокойный голос, ругал себя за излишнюю навязчивость, на ходу придумывая причину своего звонка.

– А я вот беспокоюсь, что излишне часто звоню тебе, – проговорился однажды.

– О, милый мой, я только и жива ожиданием твоих звонков, – услышал в ответ поспешное. – Звони, звони, звони…

Это «Звони, звони, звони…» звенело в нем успокоительной мелодией, пока ездил по лесосекам, разговаривал с народом, отходил ко сну и вставал утром.

С выселок он привез Людмилу в Иркутск и пробыл подле нее еще два дня.

Два незабываемых дня.