Надсада

– Вить голыми и нищими останемся с таким-то отношением к природному добру, – говорил Евдокии. – И деды, и прадеды наши сохраняли, а нынешним верхоглядам ниче не стало нужно. Одним днем живем.

Евдокия поддакивала и в отсутствие мужа так же засиживалась перед светящимся в переднем углу ящиком. Она боялась за Данилу, плохо спала и старела на глазах.

На беззащитную тайгу шло наступление со всех сторон. Сиюминутное обогащение развращало людей, в Присаянском, как грибы, росли добротные кирпичные особняки, по улицам шныряли дорогие заморские железины.

– Ну разве они заработали на эти машины и сколь же надобно робить, чтобы скопить таку прорву деньжищ? – неведомо, кого вопрошал Данила Белов, загоняя своего жигуленка в гараж. – И че за напасть за такая напала на людей – как перед светопреставлением живут…

Напасть не напасть, а по железной дороге, что проходила через Присаянское, нескончаемым потоком шли и шли составы с Сибирским лесом.

Долгим тоскливым взглядом провожал он эти, уходящие в никуда, составы, подводя свой итог повсеместной трагедии.

– Я, будучи еще молодым, не понимал стариков, которые, бывало, говаривали: «Упала лесина, ну и пускай себе лежит, гниет…» – изливал душу все той же Евдокии. – Теперь, када сам стал стариком, понимаю их мудрый завет: дерево сгниет тут же, на своем месте, и гниль та удобрит землю. И свершится круговорот в природе, как свершался миллионы лет, где на смену отжившего завсегда приходила молодая поросль и поднимался новый лес, чтоб в свой час так же упасть.

А че ж теперь: лес увозят, а земля оголятся. Кончатся и жись. Негде и не из чего плодиться зверью. Раньше всякой ягоды можно было набрать, считай, за огородом. Теперь нада ехать чуть ли не за сотню километров. Не стало грибов. Ниче не стало. А почему?

– Не рви ты душу, Даня, – пыталась успокоить мужа Евдокия. – Ничего ведь с этим не поделать. Пусть уж там, наверху, думают умные головы, а наш с тобой век – короткий, и то уж счастье, что нашли друг дружку.

– И то верно, Дуня, – обнимал за плечи подругу.

 – Уехать бы куды глаза глядят да пожить друг для дружки. Не видеть, не знать, как угробляются присаянские леса.

Данила безнадежно махал рукой, отворачивался.

– Куда ж мы с тобой уедем от Коли, от внучиков, от родных могилок? Здесь жить, здесь и помирать, – успокаивала, как могла, Евдокия. – Твоя совесть, Даня, должна быть спокойна, ты в меру сил все сделал для сохранения.

– Все ли? – сомневался.

– Все, дорогой мой муженек. Все, – убеждала.