Надсада
5 прочтений
– Ты, Дуся, глянь, че происходит: что ни год, то кака-нибудь затея. Что ни год, то кака-нибудь напасть. Что ни год, то людям все хуже и хуже. Обложили со всех сторон народ-то… Шагу ступить нельзя простому человеку, и то на милицанера наткнешься, то на чинушу какую, то на бумажку, в коей прописано, как тебе быть и как тебе жить. И все – учат, учат, учат. В какой-то Европейский дом тащат. Эт меня, фронтовика, тащат туды, где я уже был, но был, как по-бе-ди-тель, а не как мальчонка на побегушках. Мы, фронтовики, Дуся, када были солдатами, то хорошо понимали стратегию командиров.
Замолчал так же неожиданно, как и заговорил. Спустя минуту добавил излюбленное:
– Вот то-то и оно, Дуся…
– Не простой вы человек, Степан Афанасьевич.
– Мы, Беловы, никада простыми не были…
– Данила-то када подъедет?
– Обещал с утра, часам к десяти.
Евдокия пошла с ним на летнюю кухню, где сняла с плиты разогретый чайник, налила, поставила на стол пару тарелок, положила чего-то в них.
Налила и рюмку водки, подвинула.
– Выпейте, легче будет. Всю ночь не спали, умаялись душой…
Степан посмотрел на женщину долгим, все понимающим, взглядом, тихо спросил:
– Как тебе у нас, Дуся? Не было вить заделья поговорить. Тока на похоронах… Может, плохо?
– Хорошо мне, Степан Афанасьевич. Брат у вас хороший, надежный. Маялись мы поодиночке, много лет маялись, теперь вот отогреваемся.
«Тоже беловское словечко», – отметила Евдокия.
Евдокия за последние годы расцвела, словно наверстывала упущенное. Мягкости и округлости линий тела не прибавилось, скорей стала стройнее и моложавей. На щеках обозначился румянец, в глазах – блеск. Фигура выправилась, голову стала держать выше и оттого ступала увереннее, легче. Говорила по-прежнему тихо, не поднимая голоса, даже если была чем-то недовольна.
А чем ей быть недовольной? По приезде домой Данила съездил в райцентр, где пробыл три дня.