Надсада

Мылся, скоблился, прихорашивался, приодевался в купленное ею же.

– Будешь, старый, здесь жить, – наставлял Данила. – Нечего сидеть в своей берлоге. Продукт я тебе доставлю, с дровишками подмогну, да электричество проведем, чтоб телевизор тебе купить.

– Де ж, Афанасьич, иликтричество-то возьмешь? Я могу и без ево. В избушке како иликтричество – фитилек какой-нибудь, а то дверцу печки приоткроешь – с тем и вечеряшь.

– А не видел, в метрах трехстах от выселок линия проходит – та, что на нижний склад идет? Вот и договоримся с начальством, столбы поставим да провода кинем.

Я б давно это сделал, да ни к чему было. Теперь – надо. Приедет погостить Дуня – что ж, с лучиной сидеть? Не-эт, этого мы не допустим.

– Не допустим, Афанасьич. Моя Раиса така ж была модница. Все не по ей. Утюг чугунный не пондравился – паровой подавай. Самовар ей не нада – чайник купил. Тарелку громкоговорящу повесил – полстены заняла. И все не то, все не так.

Подпрыгнул, оттопырил губу, изображая супружницу свою Раису, прошелся по комнате.

Евсеевича никакие годы не брали. Крепкий, жилистый, скорый на подъем, шустрый на ходу, Иван Евсеевич Воробьев даже когда шел по поселку, то норовил обогнать всякого идущего впереди человека. Даже пускался вдогонку. С подскоком и с подпрыгом. Со свойственными только ему словечками и смешочками.

– Вот че аще, Афанасьич: касаток-то своих я могу сюды перебазировать?

– Каких еще касаток? – не понял Данила.

– Да курочек, курочек!

– Перебазируй, – махнул рукой Данила. – В опчем, к приезду Дуни чтоб на человека походил.

И жить будешь, как человек. У нас теперь дом в райцентре, здесь мало буду находиться. Хозяйству тебя учить не надо. Собаки, Гнедой – все на тебе.

– И касатки мои – тако же. Да я ж, Афанасьич… мне ж… че ж… я ж… От… и – до…

– И куды Раиса-то глядела, – скажет иная старушонка, остановившись посреди дороги и скосив глаза в сторону удаляющегося Воробья. – С таким-то бы жить да жить, и – надо же: нашла себе хахаля…

Повеселел Иван Евсеевич, головенку стал задирать при ходьбе, бороденку остриг, придав жидким волосам некую форму клинышка, какую видел у «еологов».

Когда на «жигуленке» приезжали Данила с Евдокией, старик подолгу толковал со «Степановной» о житье-бытье, спрашивал «совету», вспоминал свою Раису. Вел в сараюшку к «касаткам».

– Я вот с имя речь веду, мол, че, мои милыя касаточки, худо несетесь… Дак помалкивают и тока: ко-ко-ко… Ко-ко-ко… А ентот касач совсем обнаглел. Тока одно удовольствие и справлят.