Нам нельзя (СИ)

— Мы обе заложницы ситуации. Ты же это понимаешь, Элла?

— Тогда к чему эти вопросы? Я лишь делаю то, что случилось бы рано или поздно. Ты же не можешь жить со мной всю жизнь.

Мысленно соглашаюсь. Я и не собиралась. Но хотела уйти иначе. Уйти так, будто это было моим решением, а не потому, что кто-то так захотел. Последнее слово за мной. Но, видимо, в какой-то параллельной вселенной.

— Поживешь немного там, вдруг даже понравится. Я знаю, что у Самойлова просто огромный дом. Вы там навряд ли будете пересекаться. Лето пролетит незаметно, ты же знаешь.

Знаю. Киваю. Но продолжаю молчать, пусть говорит, если считает, что ее слова верны. Будто мне пять лет. Будто я ничего не понимаю.

— А потом поступишь куда-нибудь. Куда хочешь. Мне уже без разницы.

Забавно. Совсем недавно тетя говорила обратное. Неужели решила окончательно попрощаться со мной. Будто я не переезжаю в другую часть города, а улетаю на Марс.

— Она обещала, что у тебя будет свое жилье, как только поступишь. Поэтому в твоих же интересах подыграть ей.

Тетя хочет, чтобы я продалась собственной матери за квадратные метры? Как же все просто и низко. Но, увы, тетя всегда была такой. Она и мной занималась не по доброте душевной, а потому что мама всегда ей платила, и тёте не пришлось работать. Она заботилась обо мне как наемный работник, а не как настоящая родственница, которая искренне бы переживала за меня.

Правда ударяет под дых, но я держусь.

— Ладно, допивай свой чай.

И я пью. Делаю крошечные глотки остывшего чая, стараясь переварить всё, что услышала ранее. Мой крошечный мир трещит по швам, а когда раздается звонок, и тетя, схватив телефон, выходит из кухни, я отставляю от себя чашку и гипнотизирую темное пятно над плитой.

Тетя стоит у подъездной двери.

Мои вещи уже в багажнике автомобиля, который за мной прислали. Но так как вещей оказалось больше, чем можно было увезти сразу, тетя договорилась, что оставшиеся сумки пришлет завтра.

Я сажусь в салон дорогого автомобиля. Тетя не приближается к машине. Мы расстались далеко не на счастливой ноте.

Я отворачиваюсь, зажмурившись. Не хочу видеть ее. Не могу. Слез нет, но, кажется, будто они все же остаются в глазах, только в ином состоянии — сухие, жгучие и до жути болезненные.

Открываю глаза лишь тогда, когда мы покидаем район, в котором я выросла. Я жила здесь все восемнадцать лет, знала каждую улочку, каждый дом, как свои пять пальцев.