Нам с тобой нельзя

Единственное, что скрывает серьезное напряжение, это пульсирующая венка на шее и дергающийся кадык.

Но все же я кокетливо улыбаюсь, мазнув заинтересованным взглядом по накаченной фигуре еще разок.

Хочу обнять, но мысленно ломаю себе руки за это желание. Смотрю на сомкнутые губы с едва заметным шрамом в уголке.

Это больно всегда, сколько бы времени ни прошло.

Ты обещал, что станет легче, но не становится.

Мужчина разворачивается и переводит взгляд на мою руку, едва заметно улыбаясь.

Никит, мне все так же больно.

—Дочь, а не сильно ли откровенный наряд с утра? — папа складывает руки на груди и хмурится.

—Пап, ты говорил, что красоту надо показывать. Я и показываю, — улыбаюсь и подхожу к родителю. Пара объятий и нежный чмок — залог того, что он забудет о будущих шалостях.

—Но не так, чтобы мне потом пришлось выколоть глаза охранникам, они и так тут как в оранжерее, — недовольно бурчит, на что я очень старательно надуваю губы.

—Привет, — Никита хрипло шепчет. Горячее дыхание, кажется, упирается мне в лопатки.

—Привет, — поворачиваюсь и стою без движения. Никита подходит ближе и наклоняется. В нос ударяются нотки мужского одеколона и остаточный запах сигар. Он опять курит. Почему-то от этого становится больно, сердце заходится в неконтролируемом сердцебиении.

—С днем Рождения, — внимательно осматривает мою шею, спускается к руке и замирает. — Вижу, подарок понравился.

—Очень…мило, спасибо.

С трудом заставляю себя отлипнуть от созерцания мужчины и уйти в столовую.

Мы усаживаемся за стол, на котором уже столько вкусностей, что можно сожрать свой собственный язык. Слюна скапливается во рту.

—Мамочка, ты, как всегда, великолепна, — кричу так, чтобы она услышала на кухне.

—Может хоть бы помогла матери завтрак приготовить? Научилась бы готовить! — хрипло смеясь, отец усаживается за стол. Мне неловко это слышать и, разумеется, не хочется, чтобы Никита это слышал.

Да какая разница? Да, я не мастер-шеф, но с голоду не умру.

—Пап, если я не выготавливаю каждый день, это не значит, что не умею. Ты все еще в восторге от моей лазаньи, — делаю акцент на последнем слове, но все еще в оскорбленном виде откидываюсь на спинку стула.

—Не балуешь старика, дочь.

—Ты не старик, па. Еще молодежи дашь фору.

Папа огорчается по поводу возраста, особенно это видно на контрасте с мамой.