Я выхожу из шатра и командую оставшемуся на «Альбатросе» резерву:
— За мной!
Спрыгиваю на бак гублского судна, на труп, пронзенный стрелой. Видимо, кто-то из моих лучников продырявил этого парня. На меня сразу наваливаются двое с короткими копьями с бронзовыми наконечниками. Лица нападавших вижу нечетко, выхватываю только короткие черные бороды, а вот наконечники, листовидные, недавно отполированные, поблескивающие на солнце — как под микроскопом, до крепежного гвоздочка, выпирающего слишком сильно на одном из них.
Закрываюсь щитом и надрубаю, сбивая вниз, одно копье, концом сабли достаю до ключицы его владельца и разрубаю ее, успев заметить, как расползается разрезанная кожа доспеха, открывая ярко-красное, окровавленное мясо. Отбиваю щитом второе копье и саблей рассекаю надвинутую по самые густые черные брови, нетипичную для этой местности, войлочную шапку на бронзовом каркасе и только потом замечаю, что под ней нетипичное для финикийцев лицо с узковатыми глазами. Какого роду-племени этот человек уже не узнаю, потому что глаза с расширенными от боли зрачками закрываются, и в глазницы натекает кровь из-под шапки, разрубленной вместе с верхней частью черепа.
Узкоглазый уже, считай, мертв, но еще стоит на ногах твердо. Я толкаю его щитом, убирая с дороги, и иду к трапу, ведущему на главную палубу на дальнем, левом борту, где готовятся дать нам отпор десятка полтора гублцев в кожаных или тряпичных доспехах и с короткими копьями или бронзовыми хопешами. Скорее всего, это гребцы.
Их подпирают с другой стороны мои воины, спрыгнувшие на корму и разобравшиеся с теми, кто был там. Между грузом, сваленным посередине, и фальшбортом узкий проход с банками для гребцов. Весла опущены в воду, и над планширем торчат захватанные, темные рукояти, удерживаемые веревками, заменяющими уключины. Перепрыгнув с банки на банку, приближаюсь к ближнему гублцу и вижу его молодое и искривленное от страха лицо."
"Направив на него острие своей сабли, кричу как можно громче, потому что от испуга многие глохнут:
— Сдавайся — и останешься жив!
— Да, я сдаюсь! — кричит так же громко он, будто решил, что и я плохо слышу, и поднимает вверх правую руку, в которой держит топор.
— Выкинь оружие! — приказываю я.
Он роняет топор чуть ли не себе на ногу, после чего торопливо освобождается от щита. Вслед за этим гребцом бросают оружие и все остальные, причем дальние от меня, на которых накатываются мои воины, кричат им, что сдались, и показывают на меня.
