Нас больше нет

Сначала решаю, что события последней недели сказались на психологическом состоянии Насти, ведь все мы здесь на грани, но то, как смотрит на нее Давид, отводит взгляд и хмурится, то, как она добивается от него ответа, а он молчит, дает понять, что вопрос не из пустого места появился.

Я делаю несколько шагов ближе.

— Давид, — говорит умоляюще, размазывает слезы по щекам. — Прошу. Я должна знать, понимаешь? Это ведь… это ведь мой отец!

— С чего ты взяла, что с ним что-то случилось? — каким-то бесцветным голосом спрашивает он, беспомощно скользя взглядом вокруг.

— Р-разговор слышала, — заикаясь, поясняет Настя. — Я гуляла, когда увидела издалека двоих мужчин. Рыбаки, кажется. Я спряталась и услышала, как они обсуждали последние новости. И смерть… смерть министра, — к концу ее голос походит на шепот.

Я прикрываю веки.

— Ты, наверное, что-то не так поняла, — говорю ей. — Папа не мог умереть. У него ведь охрана и… план какой-то был. И вообще, меня, скорее всего, тоже мертвой все считают. Думают, что я в клубе при пожаре сгорела, а я здесь.

Цела и невредима. Это инсценировка. И с папой тоже. Скажи ей, Давид.

Леонов тяжело вздыхает, поочередно окидывает нас взглядом.

— Пойдемте в дом, там поговорим.

Произносит это как-то обреченно, словно разговор этот ему поперек горла стоит.

— Скажи сейчас. Просто скажи: жив или нет? — просит Настя.

— В дом, — повторяет Давид, разворачивается и идет к двери, уверенный, что мы следуем за ним.

— Он жив, Настя, — говорю сестре, вкладывая в свои слова как можно больше уверенности.

Сама же ноги с трудом передвигаю, думать даже страшно, что в новостях могли правду сказать. Да и Давид себя странно ведет, не опровергает слова Насти.

Я вхожу в тесное пространство комнаты, Настя за мной. Слезы скатываются по ее щекам, руки на груди скрещены, выглядит бледной, встревоженной. Взгляд, полный надежды, на Давида поднимает. Вот только он не спешит ее дать нам.

— Сядьте. Разговор долгим будет, — мрачно заключает он.

Настя остается стоять у двери, я присаживаюсь на табуретку в углу.

Сил стоять нет. Коленки подкашиваются от надвигающегося шторма. А в том, что будет штормить, почему-то уже не сомневаюсь.

— Ваш отец… — начинает Леонов и замолкает. На его лице играют желваки, кадык дергается, челюсти плотно сжаты. — Вы знаете, что у вашего отца непростая должность. От него зависит…"

"— Давай без прелюдий, Давид. Просто скажи правду! Скажи чертову правду! — громко требует Настя, тяжело дыша.