Нас больше нет

Я знаю, это непросто принять, осознать, но ты жива, и это главное, — тихо и монотонно говорит он.

Я встаю со своего места, привлекая внимание Давида своим движением. Поднимаю взгляд на него, отвечаю на немой вопрос:

— Я выйду. Проветрюсь. Далеко не буду отходить. На поваленном дереве у реки посижу.

Давид смотрит на меня с сомнением. Кивает. Я знаю что ему нужно остаться с Настей. Она сейчас бомба замедленного действия. Абсолютно нестабильна. Хочу спросить у Леонова, не осталось ли у него больше тех таблеток, которыми он напоил ее по дороге сюда, но не решаюсь сделать этого при Насте.

Давид дает мне ключ, я выхожу, тихо прикрывая за собой дверь. Всхлипы сестры слышать невыносимо.

Бреду в сторону реки, перед глазами все расплывается, слезы удержать никак не получается. Я внезапно остро ощущаю, как на меня навалилось одиночество. До меня доходит осознание того, что взрослеем мы не во время совершеннолетия, или когда нам тридцать исполняется, нет. Мы становимся взрослыми, когда уходит последний человек, который был с этим детством связан и у нас остаются лишь воспоминания.

Сначала бабушка, теперь и отец. Некому сказать: «а помнишь?». Не с кем фотографии старые в альбоме пересматривать. И от этого невыносимо грустно. Пусть с отцом мы и не были близки.

Не знаю сколько времени сижу вот так на поваленном дереве. Успеваю мысленно пережить еще раз каждый миг своей жизни. Не могу понять почему Давид столько времени молчал. Не надеялся ведь, что мы забудем папу или он внезапно воскреснет?

Я вздрагиваю, когда мне на плечи ложится плед.

— Прохладно уже, — тихо произносит Давид, присаживается рядом. Его голос отдается вибрацией в груди. — Как ты?

Он обхватывает пальцами мой подбородок, заставляя повернуть голову в его сторону и поднять взгляд. Он взволнован, в глазах вина, словно это он виновен в том что с нами происходит. Большим пальцем стирает слезы, что скользят по щекам к подбородку.

— Нормально. А Настя?…

— Спит. Не мог оставить ее, боюсь как бы глупостей не натворила, все же она не такая сильная как ты, — словно извиняясь за то что мне здесь одной сидеть пришлось, произносит он.

— Она не сильнее, просто к отцу больше привязана была, — качаю головой.

Повисает тяжелое молчание. Давид обнимает меня, прижимаюсь к его боку, прислоняюсь щекой к его плечу. Делаю вдох и легкие заполняет такой знакомый и родной аромат мужчины."

"— Что теперь будет? — спрашиваю тихо, даже не надеясь на ответ.