— Исполним все, Андрей Володимирович, как прикажешь, — тут же отвесил мне новый поклон Ждан.
Впереди нас ждали похороны моего послужильца Онички и конюха Веника.
«Ну и имена нынче, конечно, то Лопата, то Веник, то вообще не имя, а ругательство», — мелькнуло у меня в голове, когда я наблюдал, как закидывают землей свежие могилы.
Да и вообще, могилы — это было громко сказано, полтора штыка лопаты вглубь, вот и все. Не принято здесь глубоко мертвецов закапывать, так еще и зима, земля мерзлая. Верно вчера Феодор заметил, что может и до весны подождать.
Есть здесь такое, что по зиме мертвецов не хоронят и они ждут своего часа.
На похоронах присутствовал весь город, вряд ли они все знали того же Оничку, но проститься пришли все. В связи с этим и поминки пришлось мне выставлять не скупясь, да еще и пожертвование в собор Бориса и Глеба дать, так как отпевали убитых именно там.
— Аминь, — закончил молитву отец Феодор и осенил себя крестным знамением, а следом и все присутствующие.
— Эх, справные воины были, — с грустью прогудел дед.
— Жаль, — соглашаясь кивнул я. — Елисей, — окликнул я товарища.
— Да, княже, — тут же отозвался он.
— Веди меня к местной травнице, Филку посмотрим, — отдал я приказ. — Деда, тебя попросить хочу, собери в палатах Василия, Прокопа и дядюшек. Илья пусть стол накрывает, поснедать уж пора. Я же скоро подойду.
Деда ничего не сказал, лишь, улыбнувшись, кивнул, а я вместе с Елисеем направился к местной лекарке.
— Вон ее дом, — махнул рукой Елисей.
Домом это было сложно назвать, скорее, землянка, утопленная наполовину в землю.
Весьма старая и покосившаяся, казалось, вот-вот развалится, ограда тоже вся покосилась, готовая рассыпаться в любую минуту. Сам дом расположился под крепостной стеной, с двух сторон были пустыри с травой, торчавшей из-под снега.
— Однако, — только и выдал я.
Елисей смело прошел по протоптанной тропинке, легко отодвинул разваливающуюся калитку, направился к «дому» и потянул за дверь, которая открылась с натугой и скрипом на всю Ивановскую.
— Свят, свят. Спаси меня, Господи, — с истеричной ноткой отпрянул Елисей от двери, и я смог разглядеть происходящее.
Из темноты дома, подслеповато щурясь, на нас смотрела старуха.
Она была худая и вся сморщенная, бледная, как белый снег, глаза же ее были бесцветны. Закутана в какую-то непонятную одежу, больше похожую на татарский халат или старый кафтан.
— Ну, чего надо? Чаго приперлися? — пожевав губы, прошамкала травница беззубым ртом.
— Здрава будь, — кивнул я.
