Когда Наташа умерла, родители отобрали ее и спрятали в комнате сестры. Хотя Марина любила игрушку даже изуродованной.
Она всхлипнула, ненавидя себя за слабость и жалость к самой себе.
Осмелившись, все-таки спросила:
— Медведь мой?
Лицо Дагмара расплывалось из-за слез, но она все равно могла увидеть глубокие складки морщин вокруг его рта. Больше никаких эмоций.
— Да. Он только твой. Его никто не заберет.
Она кивнула, и вцепилась в медвежью лапу.
— Родители считали, что игрушки развращают.
И зачем только признается ему в этом? Выставляет себя еще большей дурой, чем есть.
Но и дальше держать все в себе Марина не могла.
Дагмар сел на кровать и притянул Марину к себе. Она была так удивлена, что поддалась, устраиваясь на нем так же, как минуту до этого на плюшевом медведе.
В его объятиях было тепло и спокойно. Он был твердым, но удивительно надежным.
— Никогда не думал, что буду так ревновать к игрушке.
Он снова принялся играть ее волосами. Марина осторожно пристроила голову на плече Дагмара, позволяя себе расслабиться и насладиться близостью, о которой всегда мечтала.
Как часто она представляла себе, что будет вот так нежиться в мужских объятиях и ни о чем не беспокоиться.
Почему он не мог так поступить с самого начала? Почему обязательно нужно было..? Ах, да. Он ведь берсеркер. Больше животное, чем человек. Им двигали инстинкты.
Сейчас то, как он с ней поступил, казалось не таким уж и страшным. Может, это все-таки стокгольмский синдром? Тот случай, когда жертва оправдывает насильника?
Или что-то гораздо более глубокое и важное, чему она упрямо сопротивляется?
Дагмар взял поднос с едой и водрузил себе на колени.
— Тебе нужно поесть. Повар очень расстроится, что ты не попробовала. Он старался для тебя.
Марина удивленно обернулась, задрав голову. Ее губы оказались рядом с его подбородком, покрытым колючей щетиной. Откуда ни возьмись, повилось дурацкое желание поцеловать его туда. А потом в ту милую ямочку в центре.
Она даже забыла, что хотела спросить.
— У тебя есть повар?
Дагмар как-то странно взглянул на нее и зачерпнул вилкой немного пюре.
— Конечно. Думаешь, я сам готовлю на такую ораву?
Он поднес вилку к ее губам:
— Давай, открывай рот."
"Она точно повредилась разумом, потому что слышала в его фразе совсем другой смысл. Кровь ударила в лицо, и Марина отвернулась, чтобы он не заметил ее румянца.
Идиотка! О чем она думает?! Точно, шлюха.
Марина помотала головой:
— Меня тошнит. Не хочу.
— Это потому что ты долго не ела.
