Волки выли, вторя непогоде, и звучала в их жалобах глухая тоска, словно бы оплакивали они сгибшую деревню, растерзанных людей. Но то глупости. Выли, должно быть, от голода и досады. А потом, когда Клёна уже устала бояться, в прореху несущихся по небу туч ударила длинная кривая молния, похожая на огромную птичью лапу.
Белая вспышка озарила лес. Черные тени стали еще чернее, ветер взвыл, рванулся, и оглушительный треск многоголосыми раскатами обрушился на чащу. Девушка закричала от ужаса и боли в разбитой голове, еще плотнее вжалась в могучий ствол, а небесные хляби разверзлись…
С черной неоглядной вышины обрушился водопад.
Дождь, по которому истосковалась земля, не лил, не хлестал, не сек, он устремился вниз ревущими потоками, словно бы полноводная река пала на мир людей, грозясь смыть его без следа.
Клёна не видела, что творилось в лесу — стена дождя не позволяла. Сколько бушевала стихия, девушка не знала. Может быть, снова потеряла сознание, может, уплыла в болезненное забытье. В себя же пришла от холода — буря шла на убыль.
Резкие порывы ветра сделались из обжигающих, знойных — студеными, осенними. И снова Клёна, дрожа в размокших путах, провалилась в черноту, моля Хранителей больше из нее не возвращаться.
— Эх, птаха… Слышишь хоть меня?
Незнакомый мужской голос. Девушка слабо кивнула, но, видимо, ее шевеления не заметили, либо приняли за бесчувственное, лишенное смысла.
— Слы…шу… — сипло прошептала она.
— Сейчас сниму тебя, не бойся. Руки-то разожми, — он говорил уверенно, спокойно и эта уверенность передавалась ей.
Клёна попыталась разжать пальцы, стискивающие веревки, коими она примотала себя к дереву. Впусте. Окаянные будто закостенели.
— Ну, ну… — мужчина мягко погладил ее запястья.
Девушка про себя удивилась тому, какие жесткие и твердые у него пальцы, словно гвозди. Но он касался ее так бережно, что несчастная едва смогла сдержаться и не расплакаться от облегчения. Она не одна. Рядом есть кто-то, кто готов взвалить на свои плечи груз забот.
Что-то тесно обхватило со всех сторон — под плечи, вокруг груди — и Клёна повисла в пустоте и парила, парила, парила, а потом плавно опустилась на мягкое, теплое.
Она хотела открыть глаза, но снова ничего не вышло. Боль пульсировала в голове, давила изнутри, распирала, к горлу снова подступила тошнота, а потом судорога страдания прошла по телу, затекшему от долгого неудобного сидения на ветвях. Клёна застонала, чувствуя, как к онемевшим рукам и ногам тягучими толчками приливает кровь.
