Дарина пристроила голову лекарки у себя на коленях и смотрела полными слез глазами на тонкое бледное лицо, черты которого медленно, но неумолимо менялись, становясь резче, острее, безжизненнее.
— Цитадель… далеко еще. Меня тут оставьте… Там, в заплечнике мешочек белый. В нем трава. Присыплешь — звери не тронут… Вы же быстро идите. Как сможете. Если поторопитесь… успеете… до темноты… Прямо вам…
Ее голос слабел. Дарина гладила короткие светлые волосы и по щекам катились слезы. Никогда прежде она не видела, чтобы умирали с таким мужеством, с таким… равнодушием к смерти.
— Живи… — шептала она обережнице. — Живи…
Хотелось крикнуть: ""Не ради нас живи! Просто… живи!"" Молодая. Красивая. Ведь ждет же кто-то. Кто-то любит. Как оставишь, как бросишь?
Что за долю такую они унаследовали горькую?!
Спустя пол-оборота целительница очнулась от забытья и попросила шепотом:
— Найди… бересты… полоску. Грамотку напишу.
Когда ей принесли лист бересты размером с ладонь, лекарка села и кончиком ножа взялась что-то царапать на теплой гладкой поверхности.
Иногда она замирала, уткнувшись вспотевшим лбом в колени, видимо, боролась с дурнотой. Нож несколько раз выпадал из ослабшей руки, но колдунья переводила дыханье и снова бралась за письмо. Наконец, кое-как закончила и протянула грамотку Дарине:
— Отдашь Главе… там про деревню вашу — как и что… знать должны… — и упала, обессиленная обратно на овчину.
Некоторое время словно спала, потом открыла мутные глаза и едва слышно спросила:
— Где… отвар… твой? Где?
Дарина поспешно порылась в суме, доставая кувшинец.
— Выпей… мне так… спокойнее будет… Три глотка. Пей.
Она кивнула, сквозь слезы и послушно сделала три глотка.
Перед глазами потемнело. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, сознание поплыло, а потом все отступило, и в тело пролилась сладкая истома усталости.
— Спи… — едва слышно сказала Майрико. — Спи крепко…
***
Солнце перевалило за полудень, когда во Двор цитадели въехал не привычный здесь торговый поезд, а обоз, состоящий всего-то из пяти повозок.
Зато каких! Добротные, крепкие, с кожаным верхом, укрывающим путников от обжигающего солнца. Телеги не везли товаров, лишь людей. И только мужчин.
Койра, высунувшийся из окна своего покойчика, насчитал больше дюжины справно одетых осанистых мужиков с посадскими гривнами на шеях да еще почитай столько же с поясами старост. Ходоки, никак, припожаловали к Нэду? Рожи у всех суровые, решительные. Значит, приехали с требой, с прошением каким-то.
