Пока смотритель Крепости расхаживал туда-сюда по покою и томился недобрыми предчувствиями за дверью раздались шаги, а через миг створка распахнулась и на пороге возникли Гляд и Сней — ратоборцы сторожевых троек. Один из Печищ, другой из Любян. Знать, совсем дело плохо, коль сразу двое воев с обозом пришли.
— Мира в дому, — в разнобой поприветствовали обережники Главу.
— Мира в пути. Да заходите, заходите.
И Нэд приобнял каждого из крепких, пропахших потом и дымом мужчин, похлопал их по спинам, радуясь видеть живыми и невредимыми.
— Ну, говорите, что там у посадников на уме? А то, как снег на голову…
Сней вздохнул и отер лоб. Светлые глаза воя, обрамленные выгоревшими ресницами, казались на загорелом дочерна лице незрячими, будто бельма:
— Да с бедой они к тебе, Глава. С бедой. Зажирают Ходящие. Возле Печищ малый хутор погрызли, никто не уцелел. Ночами же подходят к городскому тыну, воют, скребутся. Посадские ропщут, говорят — Цитадель дерет три шкуры, детей забирает, а толку нет. Чуть сумерки спускаются, так мороз по коже.
Ночь пережил — уже в радость.
Гляд — смуглый мужик лет тридцати, низкорослый и кривоногий — был на несколько лет моложе Снея и сейчас молчал, давая старшему высказаться, однако едва тот смолк, втерся в разговор и поддержал спутника:
— Мы, что ни день стаи выслеживаем. Колдуны наузы от упырей плести не успевают. От жары этой старики мрут да и Ходящие, как взбесились. Недавно волколак в ранних сумерках к деревне вышел — девку, что из леса возвращалась с подругами, на глазах у половины деревни загрыз и был таков.
Там и крик поднять не успели, а она уж лежит с горлом разорванным. И ведь то не ночь была — светлое время. Люди ропщут, что нет им защиты даже за те немалые деньги, которые платят. Говорят, Цитадель поборы ведет, а на, что от Ходящих роздыху совсем нет — ей плевать.
Койра вскочил с лавки и затряс сухим кулаком:
— Очумели, клятые! Мы кровь свою за них льем…
— Правы они, — отрубил Сней. — Кровь льем. А толку? Скоро и днем будет страшно нос за околицу высунуть!
И Нэд вдруг понял в этот миг, что в Снее и Гляде не снискать ему понимания.
Эти двое молодых еще мужчин со следами застарелой усталости на лицах вымотались и сами озлобились. И на Ходящих, и на Цитадель, и на Главу. Читалось в их глазах отчаяние, какое бывает в глазах людей, вершащих непосильный для них труд, который вместо того, чтобы убывать, все тянется и тянется без конца и краю, и становится понятно — все усилия тщетны.
