— А тебе-то что?
Пол под ногами пленника закачался. А собеседница мягко отступила вглубь темницы. Теплое золото глаз блестело и переливалось.
— Ты…
— Чш-ш-ш…
Юноша слышал, что в коридоре каземата разгорелась яростная перепалка. Что-то громко говорили Охотники, им звонко вторил девичий голосок.
— Сколько дней осталось до исхода твоей луны? — негромко спросила гостья.
— Два… — ответил пленник и поник головой.
— Плохо дело. На.
Он услышал, как она мягко ступила ближе, а потом почувствовала сладкий запах и тепло кожи.
Рассудок заволокла пелена, но юноша смог совладать с собой и отпихнул протянутую руку.
— Пей, дурень, — зашипела незнакомка. — Не то не успеешь. Да не бойся ты. Пей. Только меру знай.
Страшно, нестерпимо зачесались зубы. Во рту пересохло, язык сделался шершавым и словно распух. Горло судорожно сжималось, сердце стучало в висках."
"Медленно-медленно он склонился к тонкому девичьему запястью. Она пахла так сладко, так… Нельзя, нельзя терять ум. Острые зубы пронзили кожу, в рот потекла пряная кровь.
Тотчас стало теплее, а мир сделался четче. Белян разглядел стоящую напротив невысокую девушку с тяжелой толстой косой, с отсвечивающими золотом глазами и полными губами…
А потом он с трудом оторвался от ее руки и облизал рану.
— Глупый… — тонкие пальцы потрепали его по макушке. — Дите совсем… как же ты попался? Ну, спи, не бойся. Я еще приду.
Она подтолкнула его к топчану. Беляну не хотелось спать, но он покорно лег и отвернулся к стене.
А когда повернулся, чтобы спросить, откуда она здесь взялась и кто вообще такая — в темнице было пусто. И все, что он услышал, рассерженный кошачий вопль, а потом разговор Охотников, что стерегли подземелье.
После этого веки пленника отяжелели, и он провалился в блаженную сытую темноту.
***
С тяжелым сердцем Млада зашла в хлев. Сердито ткнула в морду корове ломоть ржаного хлеба, присыпанный солью, накинула на себя старенькую свиту и села доить. Сердце со вчерашнего вечера не находило покоя.
И по сей миг не унималось — трепыхалось болезненно и, казалось, будто камень под ним лежал раскаленный. Да и пятнистая кормилица, чуя настроение хозяйки, тревожно переступала с ноги на ногу и недовольно махала хвостом.
— Да стой ты окаянная! — Досадливо хлопнув по крутому коровьему боку, Остриковна сморгнула вдруг побежавшие слезы.
Ручейка обиженно замычала, не понимая, отчего к ней нынче относятся с такой немилостью.
