— А тут тепло у вас и…
Она развела руками, не зная, как объяснить — в избе пахло щами, томленой ячменной кашей, дымом, людьми, деревом… Тот, кто несколько дней ехал по лесу и ночевал под открытым небом — поймет. Иным — не растолкуешь.
Поели в молчании, только девушка замечала краем глаза отчего-то обеспокоенные взгляды, которыми обменивались родители. Руська сидел в углу на лавке и гладил сестрин меч, не решаясь при отце вынуть грозное оружие из ножен. Соскочила с печи сонная ленивая Мрыся. Поглядела на гостей, потянулась, зевнула, запрыгнула Лесане на колени и потерлась головой, как бы давая понять, что не забыла.
— Ладно, — поднялся с лавки Тамир, — пойду в баню, а то вовсе сморит.
— Ага, — девушка одной рукой гладила Мрысю, а другой соскребала с тарелки остатки каши.
Едва дверь за колдуном захлопнулась, мать подступила к старшей дочери и растерянно сказала:
— Доченька, я тебе-то на лавке постелю, а уж другу твоему на полу. Иначе и улечься-то негде. Не осерчает?
Та в ответ улыбнулась:
— Да не суетись, ложитесь, как всегда.
Мы на сеновал уйдем…"
"И лишь по тому, как вытянулись лица родителей, поняла, что сказала что-то не то. Сперва не сообразила даже — что именно, а потом уразумела. Незамужняя девка. Молодой мужик. И оба идут спать на сеновал.
— Это что же, родненькая… — мать прижала руку к щеке: — Муж твой?
Дочь, как всегда с ней случалось, ежели не понимали, рассердилась:
— Мама, какой еще муж? Что ты выдумываешь?
Остриковна охнула.
Юрдон закашлялся. Молодшие застыли.
— Так как же… вы ведь с ним вдвоем… на сеновал… — шепотом проговорила Млада, заливаясь краской.
— Мы с ним вдвоем шесть суток до вас ехали. И всякую ночь вместе проводили на одной поляне, в одном обережном кругу. А перед тем меня Клесх отсюда увозил. И я с ним ночевала. И на сеновалах тоже приходилось. Что ж они мне все теперь мужья?! — ее негодованию не было предела, особенно после того, как в глазах родителей вместо понимания девушка увидела осуждение.
— Ну… что ж… коли так… — проговорил отец, — тогда ступайте.
Будто мог не пустить! А по лицам Лесана поняла — стыдно родителям за нее, друг перед другом, перед меньшими. И в груди всколыхнулась прежняя обида. Только порог отчего дома переступила, как опять, будто в душу наплевали! Потому от досады Лесана не осталась ночевать в избе, не попыталась хоть как-то избегнуть родительского осуждения. Хотят — пусть судят.
