Она будто перерождалась, меняя цвет костюма с черного на белый, и маску со слепяще-снежной – на угольно-черную. И в самый пик ее перерождения я схлестнулся с ее синим взглядом. Катя?
— Твою мать, – прохрипел я, а она рухнула на пол. — Мать твою! – подскочил, резко схватив резво поднявшуюся Катю под руку.
— Пусти, – прошипела моя Печенька – теперь уж никаких сомнений! – вырываясь из захвата.
А я молча вытолкал ее из вип-кабинета и выволок на улицу через служебный вход. Она даже не пикнула – попробовала бы только! Глотнул свежего воздуха, остужая внезапно накатившую ярость.
— Ты сейчас переодеваешься, – заговорил, не смотря на нее. — И домой. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Поняла?
А в ответ молчание.
— Не слышу! – рявкнул зло.
— Поняла! – в тон мне проорала Катька, а следом хлопнула дверь."
"А я стоял на улице, чувствуя, как кровь стучит в висках, а сердце выламывает ребра. От одной мысли, что моя Катя полуголая выплясывала тут перед похотливыми мужиками, перед глазами растилась багровая пелена.
Как они пожирали ее взглядами, лапали своими ручонками. И пальцы сжимались в кулаки. А если она еще и… Знал же, чем подрабатывают стриптизерши. От этой мысли почва уходила из-под ног. Задыхался, представляя, что Катька могла с кем-то…
Сзади снова хлопнула дверь. Искоса глянул на появившуюся и переодетую, вернее, одетую Катьку.
— Если я узнаю, что ты снова… – шумно выдохнул, – танцуешь в подобном месте – ноги поотрываю, усекла?
Она не ответила. И хорошо, что промолчала. Я бы ей точно что-нибудь сделал, скажи она хоть слово.
Плаха ждал нас с Василием в машине и был, мягко сказать, удивлен, когда я усадил к нему Катю, а сам вернулся в клуб. Внутри меня тут же схватили под белы рученьки ошалевший Майер и не менее офигевший Василий, которые пытались уладить «миром» с хозяином этой богадельни. Пачка денег и имя Ямпольского все решили быстро: проблем с графом никто не хотел. Никто же не знал, что графу было плевать на собственную дочь и на то, чем она занимается.
— Она действительно дочь Ямпольского? – на выходе поинтересовался еще не успокоившийся Майер.
Я лишь кивнул. Самого до сих пор потряхивало от злости. Но я знал: все выяснения еще впереди.
А Майер лишь фыркнул и пообещал перезвонить, как решит наши вопросы, и больше спрашивать ничего не стал.
Домой Плаха нас вез в полной тишине. Катя злилась: рвано дышала, сжимала кулачки и кусала губы. А когда за нами захлопнулась дверь квартиры – высказалась на полную катушку.
