Ему вдруг стало дико обидно, от обиды полезла гадость, подогреваемая ревностью:
— Может быть, ты и ласки свои расточаешь так же охотно, как улыбки? Ммм?
О! Каким гневом полыхнули ее глаза!
— Я знаю свой долг. В отличие от вас, государь!
Дитерикса к этому моменту уже трясло от противоречивых чувств. Теперь он просто взорвался:
— Ах вот как, леди жена?! Долг, говоришь?! Так исполняй свой долг!
И тут она сделала нечто, убившее свесь его гнев на корню.
Жалкая бессильная улыбка исказила пунцовые губы, по лицу пробежала тень страдания.
Она быстро сбросила одеяло, капот полетел на пол, а потом Мариг откинулась на подушку и набросила подол рубашки на лицо.
Дитерикс видел, как нервно вздымается плоский белоснежный животик, как чуть подрагивает тело в ожидании. Чего? Акта насилия? Он не хотел ее насиловать! Убей Бог, он не хотел! Он хотел…
Невольно отметил, что Мариг за прошедший месяц немного округлилась, кости уже не торчали так заметно. Она казалась такой беззащитной, и в этой беззащитности было страшное, несокрушимое оружие.
Мужчина замер вслушиваясь в ее шумное затрудненное дыхание, Потом медленно приблизился, протянув руку, невесомо, почти не прикасаясь, дотронулся до губ, скрытых тонкой тканью.
Эта ее рубашка…
Она разделяла из не хуже каменной стены. Непробиваемой, непреодолимой. Разрушить эту стену силой невозможно.
Вся злость, бродившая в нем, куда-то испарилась, Дитерикс понимал, что наверное должен был бы уйти, но он не мог этого сделать. Ему нужно было пробиться к ней, необходимо иначе никак не уляжется в душе эта мучительная потребность, с которой он безуспешно боролся все эти дни.
Мужчина приблизился, осторожно лег рядом, легко провел кончиками пальцев по лицу, скрытому тканью. Вздрогнула, губы под рубашкой чуть приоткрылись, задышала глубже.
Боится…
Не надо. Не надо страха, пусть не будет страха.
Очень нежно, невесомо прикоснулся губами к ее губам, скрытым тканью. Еще и еще раз. И еще. Покрывая легкими поцелуями лицо, руки, тело.
Белоснежное, светящееся в полумраке комнаты, чуть подрагивающее тело.
Губы спустились ниже, даря ласку. Она действительно чуточку округлилась, но это не имело ровно никакого значения. Сейчас не имело для мужчины никакого значения, какие у нее формы, пусть даже этих форм вовсе нет. Была она.
Не тело, но она.
Покрывая поцелуями дрожащий живот и ноги, он целовал ЕЕ. Дарил нежность, ласку. Отдавал с лихвой то, что безжалостно забрал когда-то. Дарил блаженство. Тонул в нем сам.
