Назад в СССР 2

Щеки еще чуть больше обычного, но не обвислые, как у бульдога, а моложавые, как у Аленушки из народных сказок. Пока все… Если что, спрашивай.

Карл уже что-то накидывал на лист широкими отточенными взмахами руки:

— Про брови не сказал!

— Хм-м… Брови не помню, хоть убей… Наверное, неприметные бровки, раз в памяти не отложились. Не как у нашего, — я многозначительно ткнул пальцем вверх. — Ну как? Получается? Можно посмотреть?

— Нет! — неожиданно резко вскрикнул творец, чуть передвинув мольберт, чтобы не дай бог мы не увидели его шедевр раньше времени.

— В процесс нельзя вмешиваться. Я не смогу так работать. Расскажи про подбородок.

— Подбородок нескучный, будто из кирпича вытесан. Не сказать, что массивный, но и немаленький. Средний, но формой силу хозяина выдает.

— А рост, вес примерно какой у него?

— Какая разница? — я недоуменно развел руками. — Ты же морду рисуешь, а не всего человека.

— Разница есть. Все элементы внешности взаимосвязаны. Я должен иметь полное представление о натурщике.

— Натурщик… Рост средний или чуть выше.

Телосложение без пуза и жирка, как у спортсмена или сталевара, что в горячем цеху за смену весь жирок вытапливает. Ну что, готово?

— И теперь не все готово. Как говорится, стрижка только начата…

Мы просидели еще минут двадцать. Наконец, Карл откинул рукой челку и с удовлетворенным видом развернул к нам мольберт. Мы с Погодиным раскрыли рты. Первым пришел в себя Федя:

— Дядя Карл, это что за Чапаев?

— Да это не Чапаев! — подхватил я. — Это Бармалей какой-то! Маркс твою Энгельс! Откуда усы-то у него появились?! А?

— Ну ты так описал, — оправдывался художник, — что я подумал, образ без них будет неполон.

Усы — это символ зрелости и мужественности.

— Ядрен-батон! К черту символы! Ты не плакат рисуешь, а портрет преступника. И почему у него морда на дуболома из армии Урфина Джюса похожа? Я же человека просил нарисовать! Не похож на шубника! Перерисовывай.

Я даже потянулся, чтобы сорвать поганый листок с мольберта. Карл Генрихович, конечно, не дал, удержал его ладонью.

— Не могу я со слов творить. Искусство на мелочные придирки разменивать!

— Придирки? Да с таким портретом мы кого искать должны? Нет такого человека в природе, и это уж точно не наш мошенник!

— Простите, но я не могу работать, когда на меня давят. Что мог, то сделал.

— Ладно, дядя Карл, — снисходительно проговорил Федя. — И на этом спасибо. Ты уж извини моего друга за резкость, просто он на тебя надежды возлагал. Я сразу знал, что ничего не выйдет.