Назад в СССР 2 (СИ)

— Я два имения в карты проиграл.

— Какие имения в СССР, что ты несешь, брешешь! — скептически повел бровями Костя

— Молодой человек…— он снова укоризненно растягивал слоги, — Витя-Пианист тут всех знает, все знают Витю-Пианиста. Витя-Пианист никогда не лжет.

Он прервал свой рассказ и замкнулся. Я чувствовал, что он знает намного больше, чем готов показать.

— Авигдор, — обратился я к нему, — а что сейчас?

— Сейчас, если встречу здесь у «Березки» кого-нибудь, кто меня знает. Ни от рубля, ни от полтинника не окажусь.

Иногда на подхвате, могу и червончик красненький заработать

— И не стыдно тебе, Витя, у этих мразей в шестерках бегать? — спросил Костя

— Раньше стыдно было, а теперь нет. Я же знаю, что Господь мне не просто так подаёт. Я людям помогаю, поручения выполняю, достаю всякое нужное для них. Вот они меня и благодарят.

— А что ты им достаешь?

— Всякое-разное. Вот вам, например, нужен же ваш фотоаппарат и пленки?

— И не стыдно тебе, Витя, у этих мразей в шестерках бегать? — спросил Костя.

— Раньше стыдно было, а теперь нет. Я же знаю, что Господь мне не просто так подаёт. Я людям помогаю, поручения выполняю, достаю всякое нужное для них. Вот они меня и благодарят.

— А что ты им достаешь?

— Всякое-разное. Вот вам, например, нужен же ваш фотоаппарат и пленки?

У Кости глаза полезли на лоб. Он подался вперед

— Чтооо? — негодуя вытаращился на Авигдора, — ты совсем страх потерял? Будешь шантажировать?

Но Авигдор совсем не обращал на него внимания, он налил себе еще.

Залпом, по-мужицки осушил стакан, и, уже привычно, крякнул:

— Фун-да-мен-таль-но! У-о-о-х!

На этот раз он закусил килькой, поддев ее вилкой лежавшей тут же на газете, а потом откусил прямо от луковицы.

— Да я тебя… — Костя замахнулся и хотел врезать затрещину нашему собеседнику. Моя интуиция почувствовала неладное.

— Подожди, — я его жестом остановил, и обратился к бродяге, — Авигдор, чего вы хотите?

Он развернулся и триумфально улыбнулся:

— Вот это совсем другой разговор, молодой человек.

Я хочу совсем немного человеческого участия и сочувствия. Затосковал я, что-то мне с вечера жизнь не мила. На душе как-то. Заворачивается моя душа в трубочку.

Его глаза сверкали хитринкой.

— А вот когда, этот — он кивком указала на Костю, — захотел ударить Витю-Пианиста, он будто скомкал эту трубочку. Витю-Пианиста, конечно, может ударить каждый. Но не каждый может потом выжить.

В его руке сверкнула тонкая заточка, напоминающая по форме длинное шило.