– Ты из-за фарцы, что ли? Обиделся, что тогда мы на вас наехали?
– Нет… Ты сам знаешь, за что…
– Не понимаю, о чем ты!
– Врешь! – я грубо ткнул его в спину так, что тот чуть не перекопытился на ступеньках.
Вел пленника как на расстрел, а тот уже с угроз перешел на мольбы.
– Не дури, Петров! Я человек маленький, ничего не решаю. Ну прости за все, что было!
– А кто у вас решает?
– Если скажу, отпустишь меня?
– Посмотрим.
– Сафонов. Он, гад, всем заправляет.
– Это Сафонов убил Дубова?
– Чего? Какого Дубова?
– Пришли, – я крепче стиснул ворот пиджака недомерка и подтолкнул его к зеву зловещего оконного проема.
– Погоди! Дай сказать! Не убивай!
Я на него толком даже не смотрел. Вернее, смотрел, будто на стену, а не на человека живого.
– Я не люблю, когда мне врут.
– Твою мать! Да не вру я! Кто такой Дубов? Это который зампрокурора?
– А у нас в городе много Дубовых убито?
Мышцы лица с трудом сложились в ухмылку.
– Да не слежу я за убийствами. У меня другой профиль! Взятки, растрата, хищения с предприятий.
Совсем не та стезя, ну. И Сафонов никого не убивал. Во всяком случае, я о таком не знаю.
– А кто тогда убивал?
– Отпусти меня, не держи над пропастью! Бляха! Страшно же!
Я ослабил хватку, отошел вглубь заброшенного зала. Под ногами зловеще хрустели осколки бетона и разбитого стекла.
Тот тоже сделал шаг – крохотный совсем. Боялся, и правильно боялся.
– Говори, сука, – прошипел я. – Все рассказывай про ваши делишки с Сафоновым. От этого сейчас зависит, жить тебе или сдохнуть…
Глава 24
Радченко обмяк и больше не пытался вырываться.
Пятился подальше от страшного окна, под которым с высоты четвертого этажа видна была чернота тверди, усыпанной битым кирпичом.
– Я все скажу, – задыхался он. – Только прошу, давай подальше отойдем, – он кивнул на черноту проема. – Я высоты боюсь.
Я кивнул, и мы вышли в пустой коридор. Сюда свет почти не попадал, но глаза уже привыкли к темноте. Сверху свисали заскорузлые провода, словно мертвые лианы. Стены с годами засыпали пол развалившейся штукатуркой и обломками кирпичей.
Гиблое местечко.
Я отпустил ворот пленника. Встал спиной к лестнице, чтобы тот не сбежал. Если задумает смыться, ему придется пройти сквозь меня.
Радченко трясся, как осиновый лист, казалось, вот-вот разрыдается. Совсем сдулся. Отлично… Будет сговорчивее. Даже присел на корточки и что-то бормотал, как бы готовясь к неизбежному.
Но я ошибся. Гаденыш в детстве, видно, ходил в театральный кружок. Научился корчить испуг и подавленность.
