И все ручонки к ней под платьишко просунуть пытался и даже разок пощечину получил, когда они в номере гостиницы у него вино выпивали. Только после пощечины обозлился цыганенок. Орать давай, что не зря же он на такую дуру тратился и в ресторан водил. Схватил ее и на кровать повалил. Та не кричала и не отбивалась. Говорит, что стыдно было людей звать. А потом в милицию пришла. Впрочем, — вздохнул Караваев, — это только для нее история была какой-то необыкновенной.
Я только кивнул. Таких заявлений, с побоями и без, правдивых и нет, мы видели много.
Долго говорить об этом не имело смысла."
"— Поговорили мы с ней. Успокоилась вроде. Даже повеселела немного. Сказала, что сама виновата, что к пьяному мужику в номер поперлась. На том и порешили. Порвал я ее заявление и домой хотел отпустить. Только когда рвал, на фамилию обратил внимание. Знакомая мне показалась фамилия эта — Березова. Спрашиваю я девицу — кто у тебя родители? А она мне говорит, что матери нет, с отцом живет, а тот военруком в школе работает. Мать честная, думаю я.
Так это же Саныч. У него с головой не все в порядке после контузии. Вояка бывший. Как еще в школу-то пристроился, не пойму? Но не в этом суть. Саныч этот мордобой преподает в подвале школьном. Каратист хренов. Если про инцидент узнает, то цыганенку вмиг ноги оторвет по самое не хочу. И проглотить заставит. Поговорил я с девчонкой, попросил, чтобы отцу ни в коем случае не рассказывала, иначе и себя загубит, и с нас со всех головы полетят. Та, вроде, пообещала, что-то типа честное комсомольское пробормотала.
Только что с оскорбленной женщины взять? Сейчас она слезки утёрла, а через пять минут чувства нахлынут, обида вспомнится — и выложит все папаше. Отпустил я ее, а сам артиста к себе вызвал. Расклад ему полный дал. Что в дерьмо он по уши залез, мол, папаша у девушки зверюга, линяй срочно из города. Он так глазками захлопал, заморгал, будто первоклашка нашкодивший, и говорит, что вообще-то он сегодня же и собирался уезжать, да вот только мы его задержали, и на поезд он уже опоздал.
А следующий — только завтра. Вот это, — вдруг усмехнулся Караваев, — превращение было первостатейное.
— Какое превращение? — не понял я.
— Совсем другой человек стал, верите ли. Спесь с него как рукой сняло. Сует мне купюры мятые, говорит, спасите-помогите, спрячьте до завтра меня где-нибудь. А куда я его спрячу? Не к себе же домой тащить. А в гараж определить — масть не позволяет. Не сантехника же задержали, а артиста Большого театра, мать его за ногу.
