(не) беги от меня, малышка

Тяжёлая ладонь тут же припечатывает спиной к столешнице, он наваливается сверху, ощутимо давя на промежность своим очень серьёзным аргументом.

– Не понял сейчас… Что не так?

– Пётр… Григорьевич! – выдыхаю я, – вы меня не так поняли… Это все… Неправильно!

– То есть? – он толкается недвусмысленно мне между раздвинутых бесстыдно ног, настойчиво тянет с плеч рубашку и бретели лифчика, снова выстраивая ситуацию так, как ему хочется. Я пытаюсь ловить его за руки и одновременно препятствовать собственному раздеванию, ерзаю задом по столешнице, рассчитывая уползти подальше от его самого главного козыря в наших переговорах.

– То есть… Я отклоняю ваше предложение поужинать! – неожиданно даже для себя самой рявкаю я, отталкиваюсь от его груди голой ступней и еду по гладкой столешнице к другому краю, где умудряюсь перекатиться на бок и сразу на пол.

Он с недоумением наблюдает за моей эквилибристикой, но попыток препятствовать не делает.

И на том спасибо.

Я торопливо привожу себя в порядок, насколько это возможно в моей ситуации, конечно, стараюсь не смотреть на него.

Щеки горят. Губы жгутся. Между ног тянет и пылает. Короче говоря, пожар! Который надо тушить.

И который, как я точно знаю, погасить способен именно он.

Но тут есть одна маленькая загвоздка.

Он не помнит о том, что когда-то был пожарным для одной маленькой и глупой малышки.

У него, судя по легкости порабощения и скорости воздействия на слабый женский организм, таких малышек за эти десять лет было вагон и маленькая тележка.

Зато я все помню.

Забудешь тут!

И его помню – другим!

И сейчас мне больно и жутко. В первую очередь от своей реакции на него. А еще от того, насколько он изменился.

Тот, прежний, мой любимый пожарный никогда бы не стал так поступать. Не стал бы заваливать женщину после трех дней знакомства на подходящую поверхность для продолжения общения. В горизонтальной плоскости. Нет. Я думаю, что нет. Я уверена, что нет.

Петр Григорьевич уже справился с собой и теперь наблюдает за моими нервическими действиями с усмешкой.

Отходит к окну, чтоб я могла прихватить туфли.

– Я… – мне все же кажется, что я должна ему сказать, обозначить причины… И вообще, сказать кое-что. Все три дня думаю, что должна. Может, теперь самое время?

Или нет?

– От моих предложений просто так не отказываются, Лада Леонидовна…

Голос опять тянется медово, а глаза блестят. Зло.

Или нет.

Не время. Может, вообще не будет его, времени.

Для него, такого, каким он стал.