или отец Митрофаний попадет в расстриги, или из Ариадны получится шустрая попадья, весь приход в свои руки возьмет, ― сказал он, продолжая какую-то свою мысль.
Я удивленно воззрилась на него.
― Федя, ты, по-моему, загнул. Они же, как кошка с собакой, ни одна встреча не проходит без словесной поножовщины. Если бы не вмешательство Эммы Францевны, отец Митрофаний лишился бы бороды, а Ариадна ― шикарной прически и макияжа.
― Молодая ты еще, Лизавета Петровна, ― снисходительно посмотрел он на меня. ― Тридцать один ― разве это возраст.
Поживи с мое, сразу все поймешь.
― Можно подумать, ты старый и мудрый. Сколько тебе лет?
― Тридцать три... А скажи, Лиза, кто такой: узкоплечий мужчина неприметной внешности, который каждый раз приезжает на разных машинах?
― Это Лев Бенедиктович Галицкий, добрый знакомый Эммы Францевны. А тебе зачем?
― Так, интересно... А почему он сегодня пешком пришел?
Мои брови устремились на лоб, так как появления Галицкого я не видела и о его присутствии в доме даже не подозревала.
Похоже, Эмма Францевна что-то затевает. Хорошо бы узнать ― что? Или мне опять придется участвовать в спектакле, не имея представления о сюжете и распределении ролей. Надеюсь, роль жертвы уготовлена не мне."
"― Гоша, пойдем домой! ― решительно позвала я и потянула Федора в дом. ― Похолодало что-то, как бы дождя не было ночью, ― несла я всякую всячину, обдумывая план, достойный Маты Хари.
Я быстренько довела Федора до его комнаты, по пути удостоверившись, что свет горит в будуаре Эммы Францевны.
В светелке я переоделась в черные свитер и джинсы, сделала внушение Гоше, чтобы не отодвигал спортивную сумку от лаза, и, соблюдая меры предосторожности, выбралась на улицу по боковой лестнице.
За лесом погромыхивало, и неоновые всполохи зарниц высвечивали темные силуэты туч. Удача сопутствовала мне: старая липа протянула одну из своих ветвей прямо к окну будуара. Как африканская пантера, я бесшумно забралась на дерево... Ну, почти бесшумно. Несколько раз я ойкнула, поцарапавшись острыми сучками.
Створки окна будуара были плотно закрыты, но одно из полотнищ драпировки сдвинулось в сторону, и мне был виден почти весь будуар. Эмма Францевна красиво возлежала в рекамье, а Ариадна мерила шагами ковер посреди комнаты. Она что-то говорила бабушке, а та иронично улыбалась и отрицательно покачивала головой. До меня доносилось лишь приглушенное «бу-бу-бу».
Эмма Францевна встала и, приобняв Ариадну за талию, повела ее на выход.
