Я никогда не пыталась представить себе его мать, и это хорошо, вряд ли бы мне хватило воображения представить эту женщину. Она достаточно хрупкая, чтобы это вызвало у меня удивление. Возможно, лишь немного выше меня самой, но не думаю, что мы сильно отличаемся по весу. Учитывая габариты ее сына… это действительно удивляет!
Замерев у окна, мечусь глазами по собранным в аккуратный пучок каштановым волосам, строгому кремовому платью без единой складки, дорогим украшениям. По ее лицу. Определить по нему возраст можно только исходя из логики, а знакомые острые углы скул и подбородка вызывают в моей груди дрожь.
Прежде чем отлепить себя от подоконника, бросаю напряженный взгляд на мужчину — высокого брюнета на вид чуть старше меня самой. На нем летние джинсы и легкая рубашка, но он выглядит достаточно представительно, чтобы его нельзя было назвать в этом тандеме мебелью.
Я не знаю, кто он.
Волнение подстегивает пульс. Обтерев о шорты взмокшие ладони, отталкиваюсь от окна и, встретив косой взгляд врача, обращаюсь к матери Кирилла:
— Добрый день… могу я с вами поговорить?
Переведя на меня слегка поблекшие голубые глаза, резко спрашивает:
— Кто вы? Журналист?"
"Еще несколько дней назад мне казалось, будто отныне меня в лицо знает каждая собака.
Видео с камер ресторана разлетелось, как чума, но все оказалось не так страшно, или все дело в том, что мы с Лео ото всех прячемся. В любом случае, направленный на меня взгляд колючий. Слишком колючий, чтобы протягивать руку, поэтому я опускаю свои вдоль тела, говоря:
— Нет… Я Маша.
Мы с Кириллом обручены. Могу я с вами поговорить?
Подведенные карандашом брови взлетают вверх.
Я привыкаю… к ее лицу. Привыкаю, знакомлюсь там, внутри себя. С волнением и винегретом чувств, ведь это его мать. Она осматривает меня с головы до ног, смотрит в лицо. Отойдя вслед за мной в сторону, представляется:
— Вероника Игоревна Мельник. Как вы сказали вас зовут?
Ее заинтересованность я могла бы описать как нулевую. Она поправляет висящую на локте, сумку, держа между нами непробиваемую ментальную дистанцию.
— Я… Маша.
— Маша… — повторяет. — Вы… обручены? И как давно?
Прямой ответ на этот вопрос слишком болезненный, чтобы его озвучивать, поэтому отвечаю:
— Недавно.
Откашлявшись, она кивает, после чего говорит:
— Мой сын… с юности доводит до меня только ту информацию, которую сам посчитает нужным, но о своей первой помолвке он уведомил меня, как и полагается, заранее. Я сейчас обескуражена, честно говоря.
