По дороге к палате медсестра инструктирует меня по поводу правил поведения с больным, но это ни к чему, когда я его вижу, последнее, что приходит в голову — это его трогать…
Боже.
Эмоции душат меня с такой силой, что мне отказывает речь.
— Пять минут, — предупреждает женщина.
Я просто киваю и втягиваю в себя воздух так, что перед глазами белые круги. Ненавистный мне больничный запах просачивается в поры, дверь тихо хлопает, пищание приборов заглушает для меня все остальные звуки.
Он лежит в окружении этих проводов и трубок бледный, но такой сильный и красивый, что мне снова хочется кричать.
О несправедливости, о своей злости! О чертовой беспомощности, ведь я ничем не могу ему помочь!
Боже, как я соскучилась…
По его голосу, по его улыбке, по его мыслям.
Широкая грудь поднимается и опадает, под носом трубка. Тени от ресниц на щеках, подбородок, заросший щетиной. Еще пара дней, и она превратится в настоящую бороду.
Я не могу!
Заставляю себя подойти, сломать этот барьер, принять чертову действительность.
Провести пальцами по его ладони, по венам на тыльной стороне, прежде чем обернуть пальцы вокруг нее.
— Холодный… — шепчу, глядя в безмятежное спящее лицо.
Тишина в ответ заставляет закрыть глаза и присесть на стул у кровати. С силой сжимаю его ладонь, выплескивая из себя слова:"
"— Лео сильно по тебе скучает. И я скучаю… так сильно… родной, пожалуйста, вернись к нам. Я… так тебя люблю, Кирилл. Я не могу без тебя, ты просто… ты мне необходим. Мне уже все равно, где жить. Я буду там, где будешь ты.
Я поеду с тобой куда скажешь, клянусь. Все, что захочешь. Ты главный. Любимый, пожалуйста…
Звуки шагов за дверью снова разгоняют мой пульс.
Уже?!
Слова льются потоком. Я рассказываю о том, что сын все утро меня изводил и мне пришлось немного на него накричать. Теперь мне жутко не по себе, ведь, уходя, я проигнорировала его обиженный взгляд. Не знаю, есть ли в этом ребенке хоть что-нибудь от меня, кроме цвета волос и кое-каких черт лица, потому что он просто копия своего отца.
Они даже спят одинаково — забрасывают за голову руку, и это так забавно, что я плавлюсь от умиления!
Скрип двери вгоняет меня в панику.
— Я люблю тебя… — повторяю, быстро смахивая со щеки слезу. — Пожалуйста, вернись…
Его полные губы потрескались и плотно сомкнуты. Я целую их уголок и выпирающую скулу, с остервенением хватаясь за то, что его тело излучает жизнь, а не смерть. Он жив, даже если и не здесь…
— Закругляемся, — объявляет вошедшая в палату медсестра.
