И я слышу детский голос. Тонкий и звонкий, как бьющаяся о пол посуда.
Когда бармен за стойкой начинает смотреть на меня вопросительно, все же отлипаю от плиточного пола и иду к столу.
Глава 22
Кирилл
Маша оборачивается раньше, чем даю о себе знать. Упирается в меня глазами, я же оставляю между собой и столиком расстояние в пару метров, не спеша подходить вплотную. Изо всех сил надеюсь — прочесть по моему лицо то, каким идиотом я себя из-за этого ощущаю, нельзя.
— Привет… — произносит Маша.
Она позвонила после того, как я покинул детскую площадку, и предложила вместе позавтракать.
Слово “вместе” теперь несет для нас совершенно новый смысл, и я в состоянии увидеть прекрасную сторону этой медали без подсказок, но это не значит, что я забыл про обратную.
Дело даже не в том, что факт моего отцовства она решила оставить при себе, а в том, что два года назад Мария Новикова водила меня, как барана на веревке.
Веревка всегда была у нее, и никогда — у меня.
Это открытие впечатляющее, ведь сам я в нашей “связи” никаких целей не преследовал.
Ничего. Мне от нее ни черта не было нужно, кроме нее самой. И я был уверен, что это взаимно.
Если это огорчение делает меня незрелым щенком, коим она всегда меня и считала, я не стану закрывать на него глаза. Не тогда, когда оно оплеухой молотит по затылку, задевая мою блядскую гордость.
Маша смотрит на меня, приподняв лицо."
"Обманчивая мягкость ее внешности — ловушка, в которую попасть легче лёгкого, но самое завораживающее начинается тогда, когда узнаешь ее поближе.
Вот это действительно охеренный аттракцион.
Перевожу взгляд с нее на Леона.
Он ест какую-то кашу, ковыряя ее столовой ложкой, и я в прямом смысле напрягаюсь с головы до пят, когда сын видит меня.
Мне слегка не просто с ноги привыкнуть к этому слову. Осознавать себя отцом — тоже. Три дня назад Леон был для меня образом в подсознании, теперь он непонятная бомба с часовым механизмом.
Маленькая рука сжимает ложку неуклюже. И она замирает в воздухе, пока его большие зеленые глаза изучают меня, не моргая.
Это длится секунд десять, но я успеваю задержать дыхание и решить — если меня снова “попросят уйти”, это будет болезненный удар, и самолюбие ни при чем. Я не хочу уходить. Блядь…
Ложка снова приходит в движение.
Уронив порцию лежащей во рту каши себе на руку, сын булькает что-то нечленораздельное и возвращается к еде, потеряв ко мне всякий интерес.
Покосившись на его мать, вижу, как прикусывает губу и переводит глаза с него на меня.
