Не гореть!

Дура безмозглая!

— Нет, — быстро замотала она головой. — Совсем не злобствует. Скорее стережет, чтоб ничего не натворила.

— Ну ты тут адвоката не включай, — махнул рукой Роман Васильевич. — Знаю я, что он стережет. Ладно, по существу. Пришла зачем?

— За вашим принципиальным согласием и спросить, можно ли после обеда печать поставить, когда я у Дениса Викторовича подпишу.

— В два у меня совещание в городском управлении. Потом приходи.

— Спасибо! Ну и ближайшее время меня не будет, вы поняли, да?

— Заявление напиши, как положено.

Заявление она и написала. Следующий пункт ее программы. Разумеется, смертельной, без права на ошибку. Пока Басаргин наматывал круги вокруг нее, не приближаясь при посторонних, Олька, всерьез чувствуя себя добычей на охоте, прокралась в отдел кадров. И там, налетев на Зою, принялась рассказывать ей о чудесном городе Харькове, чтобы хоть как-то оттянуть время. Подробно, цветасто, родители позавидовали бы. А самое главное — очень-очень долго.

В отпуск она тоже уходила медленно — выписывая каждую закорючку в заявлении и то и дело отвлекаясь на очередной рассказ.

На сей раз обсуждали последние сплетни: главбухша с главным экономистом разводятся, кабинеты делят. Он, поговаривают, вообще увольняться собрался.

О ком толкуют все эти сумасшедшие канцелярские женщины, Надёжкина не имела ни малейшего представления, но сил терпеть на себе испытывающий взгляд Дэна у нее не было. А ведь ей еще к нему с отчетом переться.

«Ближе к вечеру», — решила Олька.

Потому что в два у Пирогова совещание в городском управлении. Это не она отмазывается. Это полкан занят!

И каково же было ее облегчение, когда здание ГПСЧ огласилось звуком сирены. Из окна кадровиков, возле которого она сидела, только и увидела, как машина выехала. А значит, можно хоть немножко перевести дыхание.

Но вместо этого она вновь замерла в ожидании. На сей раз в диспетчерской. Опять тушили пожар. Не такой, на каком довелось побывать ей, но едва услышав об этом, Оля пристроилась на стуле у Машки и слушала переговоры по рации.

Черт его знает, зачем ей было это нужно, но каждый раз, когда раздавался голос Басаргина — спокойный и такой… надежный, она чувствовала хоть какое-то облегчение от того, что с ним все хорошо. Она мухлевала, бахвалясь родителям, как много знает об огне. Ей мужества войти в горящее здание не хватило бы. Ей бы хотелось, чтобы было иначе. И, возможно, мужество и отвага компенсировались бы упрямством и дуростью.