Не гореть!

— Роман Васильевич, простите, что отвлекаю. Но очень ваша подпись нужна.

— Это еще что за графомания? — хмуро глянул тот в листок и вскинул обратно взгляд на Олю. — С чего вдруг?

— Надо! Срочно меняю место жительства, — звонко отозвалась она, не присаживаясь.

— И куда это ты собралась?

— Далеко. В Ворохту. Там красиво, говорят.

— И что ты забыла в той глуши? — хрюкнул Пирогов. — Любовь в заднице взыграла? К леснику? Или на депутата[1] запала?

— Не-а, — качнула головой Олька.

 — Я исключительно по велению сердца. А оно немного повыше задницы расположено. — Оля чуть подалась к полкану и, доверительно понизив голос, добавила: — Говорят, в глубинке быстрее карьеру сделаешь. Я ж женщина, тут меня никто двигать не будет, а в селе кадров не хватает.

— Так у меня тоже не хватает! Будешь отрабатывать две недели, как по закону положено.

— Ну Роман Васильевич! — принялась увещевать Надёжкина. — Нету у меня двух недель. Ехать надо.

А Голубева… вы же сами знаете, — очень ценный сотрудник и многофункциональный… и сколько она все за меня тянула, пока у меня то больничный, то отпуск, то практика. Небось же, еще и жаловалась вам, что я ничего не делаю, да?

— Лучше плохой диспетчер, чем никакого, — включил начальника полкан. — Две недели!

— Значит, все-таки жаловалась, — хохотнула Олька. Причем скорее себе, чем Пирогову. — А без начальника отделения легко обходиться? Или это только диспетчеров отпускать тяжело?

— Ну ты не сравнивай! — Пирогов набычился, и на щеках появились красные пятна.

 — Чему вас там в ваших институтах учат, что ты нихрена не понимаешь? Начальник отделения под монастырь может всю часть подвести в секунду. Мне такого счастья не надо.

Оля только кивнула. Мучительно соображала, как избежать двух недель отработки, но сознавала, что фиг — полкан заупрямился. А сейчас она его еще и разозлила. Ну пусть.

— Заявление датировано сегодняшним числом, — сказала она. — Подписывайте, Роман Васильевич. Я ни дня дольше положенного не останусь.

— Это за все хорошее, да? — проворчал он. — То «возьмите меня», то «не останусь». Тоже мне, карьеристка…

Пирогов поставил закорюку на заявлении и вернул Оле. Та забрала бумагу. Удар по совести был очень точным. В конце концов, Пирожок ей ни разу ничего плохого не сделал. Но и она была не слепой.