Не гореть!

Зачем — а вот черт его знает, но уже по истечении первой недели без него этот рисунок был соединен с ее минималистичной розой, и они, вписавшись друг в друга, становились одним целым настолько, что, когда Ди явилась на первый тату-сеанс, которых теперь последует несколько, потому что забивать нужно много, сама Оля устроилась рядом, чтобы позднее выйти из салона с пленкой на теле, под которой прятался натуралистичный глаз под ключицей, ресницы которого превращаются в ветви дерева, уходящего на плечо. И ветви эти облеплены вороньем.

Только вместо Дэновых часов — роза, раскрашенная теперь красными пятнами, похожими на брызги. Она и придавала целостности всей картине.

Если ему доведется это увидеть — наверное, он умрет со смеху.

Если только ему доведется.

Тогда же, в тот день, когда они с Ди далеко не первый час работы валялись на своих креслах в салоне и терпеливо ждали, пока мальчишки-мастера бегали на частые перекуры, она и услышала впервые, что же тогда случилось, когда со своей веселой улыбкой в их жизнь вклинился Денис Басаргин.

Вернее, вклинился в Олину жизнь. А Дианкину — совсем не потревожил.

— Иногда он объявляется, — прикрыв глаза, говорила Диана, и Оля сразу поняла, о ком речь. О том, за которого она много лет принимала Дэна. — Теребит, пишет по электронке. На Новый год добрался до моей Франции, мы даже кофе вместе выпили. Переживает, я вижу. Мне почему-то жалко его.

— Ты потому и примчалась?

— Да. Теперь у него там гастроли, а я быстро сюда сбежала, чтобы быть подальше… Чтобы понять, чего хочу я сама, потому что сколько знаю его — завишу только от его желаний.

Он же развелся с тех пор, представляешь…

— Господи, Ди! — простонала Оля, не зная, в каком месте надо плакать, а в каком смеяться. — Он еще и женат?!

— Ага! — легко улыбнулась Диана. — Нам вообще было… не судьба. Он препод, старше меня на пятнадцать лет, у него семья, а я второкурсница, бегала за ним, как дура, он отмахиваться не успевал, бедолага. Ужасно стеснялся наших отношений. Доводил меня до бешенства. А я даже мальчишек иногда каких-нибудь цепляла, чтобы он поревновал.

То из универа, то левых каких. Так он, придурок, говорил, что все правильно, что мне ровесника надо. Если бы не пожар, вряд ли он вообще ко мне серьезно стал относиться…

— Но он же бросил тебя тогда.

— Ну бросил… Его и сейчас ко мне тянет только из чувства вины. Я себе напоминаю об этом каждый раз. И эти чертовы шрамы…

— А после него ты никогда больше не влюблялась?

— Ни до, ни после. Так, Лёка, бывает.