Не гореть!

Лёка знала, что так бывает. Бывает еще и не так. Бывает — как у нее. Когда сама во всем виновата. Но как виновная она не бралась теперь судить, стоит ли Дианкин препод прощения. Сама ведь тоже — сотворила ровно то, что сотворил он, пусть и причины у нее были иными.

Две недели, в конце концов, истекли. Последний день. Пирог для любимого расчета, испеченный вместе с Дианой на кухне их простого жилища, в котором не могли жить дочери народной артистки Белозёрской и профессора Надёжкина. Ласковый взгляд на Савелия — что-то еще тут от них с Денисом останется.

Назло Машке и неожиданно подобревшему Пирогову. Трудовая книжка в отделе кадров. И слова сожаления и пожелания удачи и от начальства, и от ребят. И обязательное, традиционное «не гореть!», сказанное ей почти что хором. И ее отзыв «мы не горим, мы тушим» — сквозь слезы.

Потом Юрка с Генкой зачем-то вызвались подвезти ее домой вместе с коробкой от бумаги, в которую она сложила остатки своих вещей, то, что не вывезла раньше, — мол, дождись на КПП, мы только смену сдадим!

А на следующий день у нее был поезд.

Купила первый попавшийся билет — лишь бы скорее. Лишь бы к Денису. И сразу бы уехала, черт с ним — отоспаться при желании можно и в плацкарте. Да только на «прям щас» ни одного места не нашлось.

Потому остаток этих суток был посвящен тому, чтобы собрать чемодан — иначе, ей-богу, уехала бы с одним рюкзаком и ноутбуком — диплом-то все равно надо дописать. А Диане был проведен инструктаж — постепенно перетягать Олькины принадлежности для лепки кукол на почту.

«В этом селе хоть отделение есть?» — с сомнением в голосе поинтересовалась Ди.

«Конечно, есть! Там вообще что хочешь есть. Пирогов намекал, что даже депутаты среди туристов водятся! Но самое главное — моя печка! Проследи, чтобы хорошо упаковали, она у меня японская, дорогая, зараза».

«Да поняла я, поняла!» — смеялась сестра. И угрожала приехать, когда станет скучно в Киеве. О Франции пока не вспоминала.

Последнюю ночь Оля снова бодрствовала. Не потому что график сбился. Иногда она так уставала, что сутками могла спать.

А потому что держала перед самым носом телефон с открытым на нем контактом Дениса.

Позвонить ему? Написать?

«Встречай на станции, еду Раховским поездом».

Смешно. И так страшно, что лучше даже не дышать.

Но желание услышать его голос на протяжении этих чертовых двух недель было столь сильным, что в эпицентре апокалипсиса по-надёжкински она едва не сгорела. Истончала ее броня. А чтобы быть с Денисом, броня совсем не нужна.