Не гореть!

— Туда! Уйди с глаз моих, — ворчливо, но добродушно пробухтел Григорий Филиппович, — и чтобы я тебя у части близко не видел!

— И уборщицей не возьмете?

— Тоже вакансии нет?

— Я не собираюсь за этим вашим столичным бегать, — хрипловато прозвучал Олин последний аргумент. И был вполне правдив. Бегать она и правда не собиралась. Собиралась — чтобы он забрал ее к себе, как когда-то предлагал. Предлагал же. Правда до того, как с его телефона стали отвечать другие женщины.

— Все вы так говорите, а потом глазом моргнуть не успеешь — и уже в декрете.

— Что? — горько усмехнулась Оля. — Уже есть претендентки на декрет?

— Нет, — быстро ответил подполковник. — Временной работы тоже не предвидится.

— Черт… ну и куда мне идти?

— Возвращалась бы ты домой, дитё, — назидательно выдал Лысак. — Скучно тебе у нас будет.

— Да мне уже… весело, — растерянно промямлила Оля. От ее давешнего напора и воодушевления не осталось и следа. — А если я поеду в Яремче вашему начальству жаловаться, что вы женщин не берете, а по закону мы право имеем… все равно не подействует, да?

— Ну съезди, — весело пожал плечами Григорий Филиппович.

 — Там с тобой рассусоливать, как я, не будут. Там сразу объясняют и про права, и про обязанности.

— Извините… — хлюпнула носом Надёжкина и направилась к выходу. — До свидания.

— И нечего мне здесь жидкость разводить. Своими запасами справимся.

Оля застыла. Закусила щеку изнутри. И вдруг поняла, что… сердится. Не только на себя. Но и на Дэна. И на этого придурочного Лысака. Да и вообще на всех.

И это как-то враз привело ее в чувства. Она затормозила у выхода. Перевела дыхание, и когда обернулась к подполковнику, глаза ее выглядели не больными, а почти такими же, как когда она входила.

— А я еще приду, — улыбнулась Олька. — Я к вам каждый месяц теперь ходить буду, пока на работу не примете. У меня в этом отношении опыт есть.

— Ну-ну! Это мы еще посмотрим, — отмахнулся подполковник и демонстративно уставился в бумаги, разложенные по столу.

«Посмотрим!» — мысленно вторила ему Оля, выходя из кабинета.

И точно так же — выбираясь из здания пожарной части. И даже с капелькой злости — когда шла пешком улицей, может быть, не единственной, но, наверное, главной, в обратную сторону, направляясь в центр поселка, где у нее была гостиница.

Злость — не та черта, которая была ей свойственна в полной мере настолько, чтобы в ней терять разум. И все-таки она злилась. Как после проваленного экзамена. На себя, что не взяла высоту. Или не сдала норматив.