Не гореть!

Еще с утра забросила с собой на дорогу, когда в поход собиралась, до того, как обнаружили пропажу детей. Должен был стать завтраком. Теперь это был полдник для безымянного четырехлапого Денисового соседа. Оля осторожно подошла к нему и, остерегаясь близко приближаться, присела на корточки, развернула еду, умотанную в бумагу, и подтолкнула к заинтересованной собачьей морде. Клыки лязгнули, пес жадно и смачно заработал челюстями, а Оля удовлетворенно улыбнулась.

Улыбалась бы и дальше, если бы неожиданно не скрипнула калитка, а за ее спиной не раздался удивленный женский голос:

— Гей! А ти хто така?![1]

Надёжкина вздрогнула и резко обернулась.

На пороге стояла охреневшая Марычка. Теперь уже лицом к лицу. Явилась будто к себе домой. Чепуха, говорите, Денис Викторович?

— Ти чого сюди влізла, га?! — продолжала верещать местная диспетчерша, подбегая к Оле. — Що ти тут робиш? Щось взяла?[2]

Еще несколько секунд Оля так и сидела возле собаки, пока наконец не заставила себя подняться.

Черт его знает, откуда смелости набралась. Но если уж явилась сюда с чемоданом, то какие у нее варианты. Потому, вместо того, чтобы стушеваться в ответ на гневные глаза и повышенный тон пани Марычки, она шагнула к ней и протянула ей руку:

— Здрасьте! — провозгласила Оля Надёжкина жизнерадостным голосом. — А я к Денису приехала. Вы ему дом сдаете, да?

— Как к Денису? — опешила Марычка. — Он же сам тут…

— Ну пока сам и был. А теперь я приехала, — гнула свое Оля.

— Я? — Олька сглотнула. Улыбнулась еще шире и, презрев покалывающее под ложечкой чувство вины, выпалила: — Я ему — жена.

Да так и замерла, ошалело уставившись на Марычку, которая, кажется, тоже не шевелилась.

Не менее ошалело в этот самый момент лейтенант Басаргин наблюдал за сейсмической активностью в собственном обессилевшем от недосыпа и количества информации мозгу. Причем, кажется, процесс этот происходил несколько отдельно от остального его организма.

Точка кипения достигнута. Бурлило. Грозило извержением.

Нет, надо сказать, что злился он совсем недолго. У него не выходило долго злиться на Ольку. Никогда не выходило, а уж едва стал хоть немного лучше ее понимать, посвященный в причины ее поведения, так и вовсе… как-то разом успокоился. Скучал до желания взвыть, как волк на луну, мучился тупой болью, потому что Оля не рядом. Изматывал себя физически, чтобы хоть иногда не вспоминать.