Не гореть!

В соседней квартире, с трудом вскрытой, разрывался от плача восьмилетний ребенок. Мать ушла в ночную смену. Ночевал один. Боялся так, что своими ногами идти не мог.

На одиннадцатом женщина потеряла сознание. Живая. Вынесли.

На девятом огонь слизал целую комнату, подчистую, все превратил в труху, разваливающуюся в руках. С ним и боролись, чтобы остановить, не пустить дальше.

К реальности их вернул приказ РТП о смене личного состава. Облегчения не наступило. Крыша все еще горела. Горело и в голове от напряжения.

И неверие, что из этого ада они уходят, оставляя его другим, следующим, не давало сделать и вдоха.

Басаргин подошел к ПСА последним.

— Жор, все собрали? — спросил Каланчу.

— Так точно, — отозвался тот, приподняв шлем с потного, влажного лба. Потом глянул на посеревшее небо, из которого срывались унылые брызги, и мрачно выдал: — А как издевается. Дождь?

— Вертушки вызвали, — устало сказал Дэн и осмотрел всех, будто по головам пересчитал.

Гнать сквозь утренние пробки по запруженным столичным улицам не получилось. Добравшись до базы, молча расходились от машины, зная, что до возвращения домой им всем — как до Луны. Разобраться с рукавами, осмотреть инструменты и машину, сдать смену.

Во дворе части его вдруг окликнула Надёжкина, приблизившись тогда, когда, и сама должна понимать, не до нее.

— Прости меня, пожалуйста, — выдала она срывающимся голосом.

— Балда, — с усмешкой проговорил Денис и неожиданно крепко ухватил ее за плечо. — Черт, Оль, не сейчас. Не бери в голову!

Дэна, помимо прочего, ожидали бумаги, обязательные к заполнению, и личный бонус — встреча с Пироговым. Полкан просто обожал выслушивать разбор действий в исполнении Басаргина. Исключительно единоличном. Садистки устраивая потом повторный, уже вместе с личным составом, принимавшем участие в тушении.

По дороге к начальству Денис наткнулся на Грищенко, все еще тусившего в части.

— Мы с Юрцом уехать договорились, его жду, — отозвался Лёха и кивнул прямо по коридору: — К уродцу?

— Угу, — буркнул Дэн. — Олька ушла?

— Ждала, пока наши помоются, чтоб в душ забуриться, — заржал Грищенко.

Пирогов мурыжил долго: с чувством, толком, расстановкой. Кипела не только Басаргинская голова, он сам готов был взорваться в любую минуту, сдерживая себя из последних сил, которых действительно не осталось.