(Не) мой папа

Нервничаю все больше и больше, и мне кажется, что он это прекрасно понимает.

— Может, есть хочешь?

Я все еще мечусь, потому что остановиться — это значит посмотреть на него, а я не могу. Видеть Орлова вот так близко, в своей квартире — это то еще испытание, сразу начинаю задыхаться.

— Пожалуй, откажусь, — качает головой, — мне кусок в горло весь день не лезет.

Мне тоже. Я, по-моему, сегодня вообще ничего не ела.

— Смотри, мое дело предложить.

— Жень, успокойся, — останавливает мое броуновское движение одной фразой, — сядь, пожалуйста.

И ноги сразу ватные, и душа где-то в пятках.

Я обреченно киваю, откладываю в сторону полотенце, которое, оказывается, все это время теребила в руках, и усаживаюсь на табуретку напротив него.

Никто из нас не спешит первым завести разговор. Смотрим друг на друга и молчим, ждем не знаю чего.

— Марина красивая очень. На тебя похожа, — внезапно выдает он, и я чувствую, как к щекам приливает кровь.

Я, кстати, сегодня готовилась к его приходу. Не только порядок навела, но и сама приоделась, накрасилась и внезапно почувствовала себя не только ломовой лошадью и вечно замученной мамашей, но и женщиной, которая интересуется мужчинами.

Это так странно, что в душе кипит смятение. А еще я не могу думать про глупые Ланкины шутки о сильных руках и поцелуях.

— Спасибо. У тебя сын, кстати, копия ты.

— Он лучше меня.

— Дети всегда лучше нас, — соглашаюсь я, — но давай без лирики. Что будем делать, Денис?

— По-моему, очевидно. Я хочу принимать участие в жизни Марины.

«Принимать участие» звучит скупо:

— Что ты понимаешь под «принимать участие»? Приходы по воскресеньям и на день рождения? А еще по вечерам «спокойной ночи» по телефону?

— Жень, если ты думаешь, что этого будет достаточно, то сразу нет, — произносит он строго, — я и так потерял слишком много времени, потому что не знал о ее существовании.

— Ты меня сейчас в этом обвиняешь? — тут же подбираюсь я."

"— Остынь, — он, как всегда, прекрасно читает мои эмоции, — я не буду притворяться, что все нормально и ничего страшного не произошло.

Меня до сих пор трясет от этой новости. Только руганью ничего не исправишь. Меня больше волнует, как мы с этим будем справляться дальше.

«Мы будем справляться». Звучит так странно. Давно уже нет никаких «мы», но сердце все равно привычно сжимается от тоски.

— Мне от тебя ничего не надо! — тут же выпаливаю, за что получаю строгий сердитый взгляд.

— Это не обсуждается, Жень. Маринка ни в чем не будет иметь отказа.