Со всей дури толкнула белоснежные двери, декорированные золотыми узорами, и, со скоростью кометы, влетела внутрь огромного, сияющего удивительной красотой, особняка «класса люкс». Остановилась в центре холла, что был размером как две мои нищенские квартирки вместе взятые, и, теряясь в незнакомом интерьере, лихорадочно осмотрелась по сторонам.
Глаза защипало от жгучих слёз и, одновременно, от баснословной роскоши данного помещения. Грудь ходила ходуном. Лёгким катастрофически не хватало кислорода. Тело колотило мелкой дрожью… Я еле-еле держалась на ногах.
Не знаю как вообще нашла в себе силы не сломаться, не умереть от умертвляющего отчаяния и осознания того, что моего ребенка УКРАЛИ!!!
Что, если я срочно не выкину какую-нибудь глупость… то, не дай боже, больше никогда не увижу своего сыночка.
Но я здесь.
И я полна решительности.
Наплевать на охрану. Просто взять и придушить бездушное, циничное тварьё голыми руками. Своими, твою ж мать, руками!
За своего сына я стану горой.
Жизнь свою отдам.
Любого на части раздеру.
Особенно ЕГО. И никто меня не остановит.
Ни его верные псы, ни их сраные пистолеты, ни пожизненный арест в карцере строгого режима.
Со стороны второго этажа послышались осторожные, неторопливые шаги.
В ноздри ударил знакомый, окрыляющий запах. Да. Я не забыла его. Ни запах. Ни голос. Ни эти наглые, снисходительные глаза с янтарным отливом. Как у опасного, заражённого бешенством, шакала.
– Отдай мне моего ребёнка! Отдай, сволооочь! Немедленно! – бросилась на Большакова с кулаками, даже охранники не успели вовремя среагировать.
– Я знаю, что это ты сделал! ТВАРЬ! Это ты УКРАЛ моего малыша.
В шёлковом халате, прижимая к груди бокал виски, он вальяжно спускался по витиеватой лестнице, вниз, мне навстречу. Красивая, гладкая грудь нараспашку. Взгляд не его. А, скорее, дикого ястреба. Взволнованный. И там, огненными всполохами пляшет некое замешательство, разбавленное удивлением.
Не медля ни секунды, я набросилась на Кирилла, с кулаками и ногами, намереваясь сражаться до последнего вдоха.
Обречённая, уставшая, взвинченная. До зашкаливающего, и бьющегося на износ, пульса.
С хриплыми воплями, с вопиющим плачем, я остервенело молотила крепкую грудь миллионера, награждая синяками не только его красивое тело, но и себя, в первую очередь. А чудовищу хоть бы что. Не дернулся даже! Лишь брови свои лукавые нахмурил и предупреждающе оскалился.
Охранники, что дежурили у входа, кинулись ко мне дружным, синхронным стадом.
