Мозг отказывался работать рационально, отказывался анализировать. Я просто захлебывался ими и плыл по течению, потому что не так боязно.
А она отдавала себя всю. Без остатка.
Это была и есть моя первая любовь. Непонятная, пугающая. Я впервые в жизни столкнулся с тем, что могу чувствовать что-то, кроме раздражения.
Моргаю. Майя шебуршится под боком. Мы снова в настоящем. Вместе. Она рядом, и я готов каждый день говорить ей о своих чувствах. Каждый божий день.
— Ты чего не спишь? — высовывает голову из-под одеяла, рассматривая мое лицо.
— Выспался.
— За три часа? — зевает. — Ты киборг просто.
Улыбаюсь, глажу ее по спине. Майя ежится, и я чувствую ее мурашки.
— Ты не врал, когда говорил, что тут был ужин где-то? — морщит нос.
— На кухне.
— Пошли поедим тогда. Раз не спится.
— Спи, — целую ее в висок. — Глаза же закрываются.
— Не, я бодрячком. Пошли. Разогрею тебе вчерашних устриц, — смеется.
— Горячие устрицы, м-м-м. Что-то из высокой кухни? — приподнимаю бровь.
— А то.
Майя выбирается из-под одеяла.
Надевает трусы, свисает с кровати, подбирает с пола лифчик и вдевает в него руки.
— Поможешь застегнуть?
Сажусь и тяну к ней руки. Ну вот как на ней можно что-то застегивать? Только раздевать. Только, блин, раздевать.
Целую в шею, плечо, нагло просовываю руку под одеяло, трогая Майю между ног, и она тут же пытается свести бедра.
— Арс, — закидывает руку мне за голову, — мы собирались поесть.
— Успеем, — утягиваю ее за собой и подминаю под себя. — Расслабься, моя любовь.
Наверное, впервые вкладываю в эти слова не наш с ней шутливый смысл. Нет, теперь говорю их максимально серьезно. Она и есть любовь. Майя — моя любовь.
Целую, чувствую, как она становится влажной, ласкаю ее пальцами, а потом отодвигаю треугольник трусов вбок и вхожу на нее во всю длину.
Майя охает, прогибается в спине, оказываясь ко мне ближе. Толкается навстречу. Сжимает меня в себе. Обнимает за шею, смотрит в глаза, тянется к губам.
Закидываю ее ногу себе на бедро, чтобы поменять угол, чтобы почувствовать ее до основания.
— Мы по-быстрому, — прикусываю мочку ушка, — и поедим.
— Лучше медленно, — улыбается, — чтобы я снова почувствовала, как сильно ты меня любишь.
— Больше этой гребаной жизни.
— Правда-правда?
— Клянусь.
— Я тоже очень тебя люблю, Сенечка. Ах…
***
— Устрицы? Серьезно? — Майя сидит на краю стола, закинув ногу на ногу. На ней моя футболка и больше ничего.
Разливаю шампанское по бокалам и подхожу ближе.
